ЧАСТЬ 4
…Я сжала телефон так сильно, что край корпуса впился в ладонь.
— Какой пункт? — спросила я.
На другом конце повисла пауза.
— Ваша мать передала контрольный голос не вам лично, а вам только при условии, что Доминик Валенюк не имеет доступа к управлению. Если он получит от вас хотя бы одну доверенность, фонд переходит под временное управление независимого попечителя.
Я посмотрела на документ, который Лидия положила передо мной.
На нём стояла моя подпись.
Не на доверенности Доминика. На соглашении о передаче ему полномочий, которое я подписала через год после свадьбы, уверенная, что это обычная банковская формальность.
— Значит, он уже получил доступ, — сказала я.
— Получил, — ответил нотариус. — Но пункт вступает в силу, если вы официально отзовёте доверенность и заявите о конфликте интересов.
Доминик услышал каждое слово.
— Евгения, не делай этого.
Я медленно положила телефон на стол.
— Почему? Потому что ты потеряешь контроль?
— Потому что фонд рухнет вместе с моими проектами.
Рихард посмотрел на него без злости.
— Нет. Рухнет только схема, которую ты построил поверх чужого имени.
В зале раздался звон разбитого бокала. Вероника стояла у стола, прижимая ладонь к порезу на пальце. На белой скатерти появились маленькие красные точки.
— Ты сказал, что у нас будет жизнь в Лондоне, — произнесла она.
— Будет.
— На деньги женщины, которую ты выставил ночью на улицу?
— Я собирался всё вернуть.
Лидия сухо усмехнулась.
— Он сказал то же самое пятнадцать лет назад, когда приказал убрать копии документов фонда.
Я повернулась к ней.
— Почему вы молчали столько лет?
Она опустила глаза.
— Потому что боялась. Доминик нашёл способ лишить работы моего сына. Я думала, что сохраняю ему жизнь. Но сегодня он пришёл ко мне сам.
— Кто?
— Твой сыновний… — она запнулась и поправилась: — твой старший брат, Алексей. Он живёт в Варшаве и тоже имеет право на часть фонда. Он прислал мне письмо, когда узнал о сделке.
Я никогда не знала, что у меня есть брат.
Мать умерла, когда я была маленькой. Мне говорили, что она потеряла ребёнка до моего рождения. Доминик знал правду, потому что именно он однажды нашёл медицинское дело среди бумаг фонда и использовал его, чтобы убедить меня, будто у семьи больше никого нет.
Рихард осторожно коснулся моего локтя.
— Алексей не хочет денег. Он хочет, чтобы ты не позволила Доминику продать то, что оставила ваша мать.
У меня перехватило дыхание.
Всю жизнь я считала себя последней веткой семьи. А рядом со мной стоял человек, которого от меня спрятали ради удобства одного брака.
Доминик шагнул ко мне.
— Евгения, я действительно любил тебя.
— Любовь не просит подписать бумагу вслепую.
— Я не знал, что всё зайдёт так далеко.
— Ты знал достаточно, чтобы выставить меня ночью.
Он достал из внутреннего кармана смокинга маленький ключ.
— Это от сейфа в кабинете. Там все оригиналы. Возьми их и уходи. Я не стану препятствовать.
Я не взяла ключ.
— Ты хочешь, чтобы я спасла тебя собственными документами?
— Я хочу, чтобы ты увидела: там есть доказательства и против меня, и против других. Если ты передашь их совету, пострадают сотни работников.
Вот чего он на самом деле боялся. Не потери пентхауса. Не Вероники. Не даже моего презрения.
Он боялся, что вместе с его именем исчезнут люди, которым он платил зарплату, и тогда ему больше не удастся назвать себя единственным человеком, способным удержать всё на плаву.
Я взяла ключ.
Доминик выдохнул.
— Ты поможешь мне?
— Я помогу тем, кто не знал, на чём стоит твоя компания.
Мы прошли в его кабинет. На стене висела фотография с нашей свадьбы. Я была там молодой, растерянной и счастливой. Доминик держал меня за плечи, словно уже тогда боялся, что я уйду.
Сейф находился за картиной. Внутри лежали папки, печати и два паспорта.
Один принадлежал Доминику.
Второй — Алексею Мироненко.
Я вытащила его.
На первой странице была фотография мужчины с моими глазами.
К паспорту прилагалась записка: «Евгения, прости, что не пришёл раньше. Я пытался добраться до тебя три года».
На обороте стоял номер телефона.
Я набрала его прямо из кабинета.
— Алло? — ответил мужской голос.
Я не смогла сразу заговорить.
— Это Евгения, — сказала я наконец.
На линии стало тихо.
— Я знаю, — ответил он. — Рихард прислал мне приглашение на бал.
— Почему ты не сказал мне раньше?
— Потому что Доминик предупредил: если я появлюсь, он уничтожит документы и обвинит меня в краже. Я ждал, пока у тебя появится возможность защитить себя.
Я закрыла глаза.
— Она появилась.
— Тогда встретимся завтра перед заседанием.
— Я хочу услышать всё.
— Услышишь. Но сначала скажи, ты одна?
Я посмотрела на Доминика. Он стоял у стола, рядом с фотографией нашей свадьбы. В руках у него не было ни телефона, ни папки, ни привычной уверенности. Только ключ от сейфа, который он сам отдал мне.
— Нет, — ответила я. — Но теперь рядом со мной не тот человек, которого я считала семьёй.
Доминик вздрогнул.
Вероника появилась в дверях кабинета. Она держала свою окровавленную ладонь, но говорила спокойно.
— Я подписываю отказ от сделки, — сказала она. — И передаю совету все письма, которые он заставлял меня готовить.
Доминик повернулся к ней.
— Ты понимаешь, что после этого потеряешь всё?
— Я уже потеряла то, что считала будущим.
Она положила на стол свою дорогую брошь. Маленький бриллиант погас под светом лампы.
Я отвезла оригиналы в хранилище «Меридиан Траст» до полуночи. Затем подписала отзыв доверенности и заявление о конфликте интересов. Утром совет снял Доминика с управления. Портовая сделка остановилась, но сотрудники получили гарантии выплат из резервного фонда. Вероника дала показания совету и ушла из компании, отказавшись от должности, которую получила через него.
Доминик не оказался за решёткой. Для этого требовались годы разбирательств, а мне не хотелось превращать свою жизнь в бесконечную войну. Он продал долю в двух проектах, чтобы погасить обязательства, и уехал из пентхауса не с триумфом, а с одной дорожной сумкой. Дом, который он называл своим, остался под управлением фонда до решения совета.
Я не вернула себе прежнюю фамилию. Я вернула ту, которую от меня прятали.
На следующий день Алексей приехал в Киев. Мы встретились в архивном зале, где на длинном столе лежали бумаги нашей матери.
Он был выше меня, старше на семь лет и нервно крутил в пальцах старую металлическую закладку.
— Я не знаю, как правильно здороваться с сестрой, — сказал он.
Я улыбнулась сквозь слёзы.
— Можно начать с того, чтобы не исчезать на следующие пятнадцать лет.
Он рассмеялся, а потом обнял меня так осторожно, будто боялся, что я окажусь сном.
В тот же вечер я вернулась в бальный зал. Там убирали цветы и снимали со стен таблички с именами спонсоров. На центральном столе осталась моя материнская заколка: я случайно оставила её рядом с папкой фонда.
Лидия принесла её мне.
— Твоя бабушка носила такую же, — сказала она.
Я прикрепила заколку к волосам и посмотрела на вышитый узор. Простая вещь, которую Доминик считал слишком дешёвой для своего круга, пережила его смокинг, его сделки и его ложь.
А потом в зал вошёл Алексей с папкой под мышкой.
— Евгения, — позвал он. — В архиве нашли ещё один документ. На нём написано, кому мама хотела передать фонд после нас.
Я взяла его за руку.
— Тогда откроем вместе.
Он положил папку между нами, и золотая заколка блеснула над подписью нашей матери.
