ЧАСТЬ 4 — Муж назвал нашу квартиру болотом и ушёл среди ночи, но один звонок заставил его резко изменить лицо

ЧАСТЬ 4

— Это невозможно, — сказала я.

Телефон Марины всё ещё был включён. Из динамика доносился приглушённый голос нотариуса, потом шорох бумаг.

— Не просто невозможно, — ответила Марина. — Это уже попытка провести сделку по чужим документам. В заявлении указано, что ваша мать якобы действует как представитель собственницы.

Я посмотрела на Глеба.

Он стоял возле машины, одной рукой сжимая билет, другой — Миланину погремушку, которую поднял с асфальта. На его лице больше не было раздражения. Только расчёт, который вдруг столкнулся с закрытой стеной.

— Ты знал об этом? — спросила я.

— Я не подавал никакого заявления.

Оксана резко повернулась к нему.

— Но ты сказал, что всё уже оформлено.

— Я сказал, что оформляю.

— Ты сказал, что документы подписаны.

— Я не обязан был объяснять тебе каждую деталь.

— Ты обещал мне мастерскую.

Она произнесла это так тихо, что я почти не услышала. Глеб обернулся к ней, и в этом движении было больше страха, чем в его криках дома.

Марина прикрыла телефон ладонью.

— Вероника, нотариус просит вас срочно приехать. Нужно подать заявление о запрете любых регистрационных действий и забрать оригиналы.

— Я приеду.

— И возьмите паспорт, свидетельство о браке и документы на наследство.

— Свидетельство о браке у Глеба.

Глеб вздрогнул.

— Я отдам.

— Сейчас.

Он достал бумажник. Пальцы у него дрожали, когда он вынул сложенный документ и протянул мне. Вместе с ним на ладонь упала маленькая пластиковая карта гостиницы «Северная».

Я положила свидетельство в сумку, карту оставила на асфальте.

— Забери свою память о вчерашнем вечере.

Глеб поднял карту и сжал её так сильно, что пластик хрустнул.

Зоя Петровна всё ещё держала Милану. Дочь тянулась ко мне, и я забрала её на руки. Она сразу обхватила мою шею, а погремушка в кулаке Глеба тихо звякнула.

— Я отец, — сказал он.

— Тогда веди себя как отец, а не как человек, который уносит у ребёнка документы в чемодане.

— Я хотел забрать её, потому что ты не справляешься.

— Ты оставил её в ночь, когда у неё поднялась температура.

— Я был зол.

— Дети не болеют по расписанию твоего настроения.

Оксана отвернулась. На её белом шарфе распустилась длинная петля, и она машинально пыталась заправить её внутрь.

— Я не поеду с тобой, — сказала она.

Глеб резко поднял голову.

— Оксана, не начинай.

— Я уже начала. С того момента, когда поняла, что ты привёл меня к дому другой женщины и называешь это будущей жизнью.

— Это всё временные сложности.

— Нет. Это ты.

Она сняла с плеча шарф и положила его на крышу машины. Потом достала из сумки конверт с билетами и разорвала его пополам.

Кусочки бумаги упали на мокрый асфальт рядом с Миланиной погремушкой.

Глеб смотрел на них так, словно это были не билеты, а последние двери, которые он мог открыть.

В нотариальной конторе было душно. На стене тикали круглые часы, а возле стойки стояла искусственная пальма, покрытая пылью. Нотариус Климова выслушала меня, перелистала документы и позвонила в регистрационную палату.

— Поддельное заявление уже отозвано, — сказала она. — Но есть ещё одна деталь. Его принесли не сегодня.

— А когда?

— Три недели назад.

У меня пересохло во рту.

— Три недели назад Глеб уже готовил продажу?

Климова кивнула.

— И приходил не один. С ним была ваша тётя по матери, Лидия Сергеевна.

Я села. Лидия Сергеевна жила в другом городе и после похорон матери почти не звонила. Она была единственным человеком, у которого хранилась копия старого паспорта моей матери.

Марина поставила передо мной папку.

— Мы связались с ней утром. Она призналась, что передала Глебу копию документов.

Я не почувствовала удивления. Только усталость.

— Зачем?

— Он обещал закрыть её долги, — ответила Климова. — Но, похоже, не собирался ничего закрывать.

Глеб сидел в коридоре. Я вышла к нему.

— Ты использовал Лидию Сергеевну.

— Она сама согласилась.

— Ты использовал меня.

— Я хотел продать квартиру и вложиться в дело.

— Какое дело?

Он замолчал, и я поняла: дело было не в Оксане, не в гостинице и даже не в его обиде на меня.

— Ты проиграл деньги? — спросила я.

Глеб провёл ладонью по лицу.

— Я взял кредит на машину для работы. Потом потерял заказ. Потом занял ещё. Я думал, что отобьюсь.

— А когда не получилось, решил продать мою квартиру.

— Я собирался всё вернуть.

— Ты собирался вернуть деньги или вернуть себе красивую жизнь?

Он не ответил.

Я смотрела на человека, с которым прожила пять лет, и вспоминала, как он утром хвалил Миланину башню из кубиков, а вечером называл наш дом болотом. Наверное, он действительно хотел жить красиво. Просто в его представлении красота всегда должна была оплачиваться чужими руками.

Из нотариальной конторы мы вышли уже под вечер. Глеб остановился у ступеней.

— Я могу всё исправить.

— Нет, Глеб. Ты можешь только перестать ухудшать.

— Ты хочешь, чтобы я исчез?

— Я хочу, чтобы ты приходил к Милане трезвым, заранее предупреждал и больше никогда не трогал документы. Всё остальное решится без твоих обещаний.

— А мы?

Я посмотрела на его лицо. На щеке у него осталась тонкая полоска от ремня сумки, а в руке он держал ту самую погремушку.

— Нас больше нет. Но отец у Миланы всё ещё есть. Если ты сумеешь им стать.

Он протянул игрушку.

Я не взяла её сразу.

— Оставь у себя до воскресенья. Придёшь к дочери — принесёшь. Не придёшь — я пойму, что ты снова выбрал не её.

Глеб кивнул. Это было не раскаяние и не красивое признание. Просто первый поступок, в котором ему пришлось отвечать не словами.

Дома я достала из шкафа пустую кожаную папку, которую он оставил на верхней полке. Внутри не было документов, зато на дне лежала смятая записка от бабушки, которую я не заметила утром.

«Если человек требует, чтобы ты уменьшилась ради его удобства, значит, ему тесно не рядом с тобой. Ему тесно рядом с твоей силой».

Я положила записку в новый файл вместе с завещанием, банковской справкой и свидетельством о рождении Миланы.

Затем позвонила Зое Петровне.

— Можно я попрошу вас посидеть с Миланой час?

— Конечно, Верочка. А ты куда?

Я достала из шкафа чистую рубашку, туфли и маленькую коробку с кистями для макияжа. Не ради Глеба. Для встречи, которую откладывала почти год.

— В центр занятости, — сказала я. — Хочу узнать, как оформить мастерскую по ремонту детской одежды.

Я умела шить. До рождения Миланы у меня были постоянные заказчицы, но Глеб называл это баловством и просил не тратить время на мелочи.

Вечером он прислал сообщение: «В воскресенье в десять приду к Милане».

Я не стала отвечать.

В воскресенье он пришёл ровно в десять. Без цветов, без громких речей и без чемодана. В руках у него была жёлтая погремушка.

Милана сидела на ковре и строила башню. Глеб опустился рядом, не касаясь ни одного кубика.

— Можно я поставлю последний? — спросил он.

Дочь посмотрела на него, потом протянула кубик мне.

Я положила его на башню сама. Конструкция качнулась, но не упала.

Глеб вздохнул и достал из кармана погремушку.

Милана потянулась к ней.

На этот раз он не забрал игрушку первым. Он дождался, пока дочь сама вложит её в ладонь.

И пока в комнате звенела маленькая жёлтая погремушка, я впервые увидела перед собой не мужа, которого нужно было удерживать, а отца, которому ещё предстояло заслужить право остаться рядом.

Оцените статью