ЧАСТЬ 4
— Это невозможно, — сказала я.
Телефон Марины всё ещё был включён. Из динамика доносился приглушённый голос нотариуса, потом шорох бумаг.
— Не просто невозможно, — ответила Марина. — Это уже попытка провести сделку по чужим документам. В заявлении указано, что ваша мать якобы действует как представитель собственницы.
Я посмотрела на Глеба.
Он стоял возле машины, одной рукой сжимая билет, другой — Миланину погремушку, которую поднял с асфальта. На его лице больше не было раздражения. Только расчёт, который вдруг столкнулся с закрытой стеной.
— Ты знал об этом? — спросила я.
— Я не подавал никакого заявления.
Оксана резко повернулась к нему.
— Но ты сказал, что всё уже оформлено.
— Я сказал, что оформляю.
— Ты сказал, что документы подписаны.
— Я не обязан был объяснять тебе каждую деталь.
— Ты обещал мне мастерскую.
Она произнесла это так тихо, что я почти не услышала. Глеб обернулся к ней, и в этом движении было больше страха, чем в его криках дома.
Марина прикрыла телефон ладонью.
— Вероника, нотариус просит вас срочно приехать. Нужно подать заявление о запрете любых регистрационных действий и забрать оригиналы.
— Я приеду.
— И возьмите паспорт, свидетельство о браке и документы на наследство.
— Свидетельство о браке у Глеба.
Глеб вздрогнул.
— Я отдам.
— Сейчас.
Он достал бумажник. Пальцы у него дрожали, когда он вынул сложенный документ и протянул мне. Вместе с ним на ладонь упала маленькая пластиковая карта гостиницы «Северная».
Я положила свидетельство в сумку, карту оставила на асфальте.
— Забери свою память о вчерашнем вечере.
Глеб поднял карту и сжал её так сильно, что пластик хрустнул.
Зоя Петровна всё ещё держала Милану. Дочь тянулась ко мне, и я забрала её на руки. Она сразу обхватила мою шею, а погремушка в кулаке Глеба тихо звякнула.
— Я отец, — сказал он.
— Тогда веди себя как отец, а не как человек, который уносит у ребёнка документы в чемодане.
— Я хотел забрать её, потому что ты не справляешься.
— Ты оставил её в ночь, когда у неё поднялась температура.
— Я был зол.
— Дети не болеют по расписанию твоего настроения.
Оксана отвернулась. На её белом шарфе распустилась длинная петля, и она машинально пыталась заправить её внутрь.
— Я не поеду с тобой, — сказала она.
Глеб резко поднял голову.
— Оксана, не начинай.
— Я уже начала. С того момента, когда поняла, что ты привёл меня к дому другой женщины и называешь это будущей жизнью.
— Это всё временные сложности.
— Нет. Это ты.
Она сняла с плеча шарф и положила его на крышу машины. Потом достала из сумки конверт с билетами и разорвала его пополам.
Кусочки бумаги упали на мокрый асфальт рядом с Миланиной погремушкой.
Глеб смотрел на них так, словно это были не билеты, а последние двери, которые он мог открыть.
В нотариальной конторе было душно. На стене тикали круглые часы, а возле стойки стояла искусственная пальма, покрытая пылью. Нотариус Климова выслушала меня, перелистала документы и позвонила в регистрационную палату.
— Поддельное заявление уже отозвано, — сказала она. — Но есть ещё одна деталь. Его принесли не сегодня.
— А когда?
— Три недели назад.
У меня пересохло во рту.
— Три недели назад Глеб уже готовил продажу?
Климова кивнула.
— И приходил не один. С ним была ваша тётя по матери, Лидия Сергеевна.
Я села. Лидия Сергеевна жила в другом городе и после похорон матери почти не звонила. Она была единственным человеком, у которого хранилась копия старого паспорта моей матери.
Марина поставила передо мной папку.
— Мы связались с ней утром. Она призналась, что передала Глебу копию документов.
Я не почувствовала удивления. Только усталость.
— Зачем?
— Он обещал закрыть её долги, — ответила Климова. — Но, похоже, не собирался ничего закрывать.
Глеб сидел в коридоре. Я вышла к нему.
— Ты использовал Лидию Сергеевну.
— Она сама согласилась.
— Ты использовал меня.
— Я хотел продать квартиру и вложиться в дело.
— Какое дело?
Он замолчал, и я поняла: дело было не в Оксане, не в гостинице и даже не в его обиде на меня.
— Ты проиграл деньги? — спросила я.
Глеб провёл ладонью по лицу.
— Я взял кредит на машину для работы. Потом потерял заказ. Потом занял ещё. Я думал, что отобьюсь.
— А когда не получилось, решил продать мою квартиру.
— Я собирался всё вернуть.
— Ты собирался вернуть деньги или вернуть себе красивую жизнь?
Он не ответил.
Я смотрела на человека, с которым прожила пять лет, и вспоминала, как он утром хвалил Миланину башню из кубиков, а вечером называл наш дом болотом. Наверное, он действительно хотел жить красиво. Просто в его представлении красота всегда должна была оплачиваться чужими руками.
Из нотариальной конторы мы вышли уже под вечер. Глеб остановился у ступеней.
— Я могу всё исправить.
— Нет, Глеб. Ты можешь только перестать ухудшать.
— Ты хочешь, чтобы я исчез?
— Я хочу, чтобы ты приходил к Милане трезвым, заранее предупреждал и больше никогда не трогал документы. Всё остальное решится без твоих обещаний.
— А мы?
Я посмотрела на его лицо. На щеке у него осталась тонкая полоска от ремня сумки, а в руке он держал ту самую погремушку.
— Нас больше нет. Но отец у Миланы всё ещё есть. Если ты сумеешь им стать.
Он протянул игрушку.
Я не взяла её сразу.
— Оставь у себя до воскресенья. Придёшь к дочери — принесёшь. Не придёшь — я пойму, что ты снова выбрал не её.
Глеб кивнул. Это было не раскаяние и не красивое признание. Просто первый поступок, в котором ему пришлось отвечать не словами.
Дома я достала из шкафа пустую кожаную папку, которую он оставил на верхней полке. Внутри не было документов, зато на дне лежала смятая записка от бабушки, которую я не заметила утром.
«Если человек требует, чтобы ты уменьшилась ради его удобства, значит, ему тесно не рядом с тобой. Ему тесно рядом с твоей силой».
Я положила записку в новый файл вместе с завещанием, банковской справкой и свидетельством о рождении Миланы.
Затем позвонила Зое Петровне.
— Можно я попрошу вас посидеть с Миланой час?
— Конечно, Верочка. А ты куда?
Я достала из шкафа чистую рубашку, туфли и маленькую коробку с кистями для макияжа. Не ради Глеба. Для встречи, которую откладывала почти год.
— В центр занятости, — сказала я. — Хочу узнать, как оформить мастерскую по ремонту детской одежды.
Я умела шить. До рождения Миланы у меня были постоянные заказчицы, но Глеб называл это баловством и просил не тратить время на мелочи.
Вечером он прислал сообщение: «В воскресенье в десять приду к Милане».
Я не стала отвечать.
В воскресенье он пришёл ровно в десять. Без цветов, без громких речей и без чемодана. В руках у него была жёлтая погремушка.
Милана сидела на ковре и строила башню. Глеб опустился рядом, не касаясь ни одного кубика.
— Можно я поставлю последний? — спросил он.
Дочь посмотрела на него, потом протянула кубик мне.
Я положила его на башню сама. Конструкция качнулась, но не упала.
Глеб вздохнул и достал из кармана погремушку.
Милана потянулась к ней.
На этот раз он не забрал игрушку первым. Он дождался, пока дочь сама вложит её в ладонь.
И пока в комнате звенела маленькая жёлтая погремушка, я впервые увидела перед собой не мужа, которого нужно было удерживать, а отца, которому ещё предстояло заслужить право остаться рядом.
Пропустили начало?
