ЧАСТЬ 4 — Я десять часов готовила мамин юбилей, а за два часа до ужина она вычеркнула меня — и брат побледнел

ЧАСТЬ 4

Я не сразу поняла её слова.

— Дом папы продать нельзя, — сказала я. — Он принадлежал тебе.

— После его смерти — да.

— Тогда при чём здесь я?

Тереса посмотрела на красную папку. На её обложке остался отпечаток соуса, будто даже эта папка успела побывать среди приготовленной мной еды.

— Твой отец оставил завещание, — сказала она. — Ты была указана совладелицей, но нотариус просил твоё согласие на продажу. Я поставила твою подпись.

У меня задрожали колени.

Родриго резко поднялся.

— Ты продала дом отца без Даниэлы?

— Я собиралась всё исправить.

— Ты говорила, что дом пустует и его нельзя продать из-за документов, — сказала Люсия.

— Я не хотела, чтобы вы знали.

— Кому ты его продала? — спросила я.

Мама сжала губы.

— Фирме, которая выкупает недвижимость. Они заплатили меньше, чем он стоил, но деньги были нужны сразу.

— На долги?

— На кредит. И на прежние долги.

Я отступила к столу. Плечом задела поднос, и ложка звякнула о фарфор.

Дом отца стоял на окраине Керетаро. В его мастерской до сих пор пахло древесной стружкой и воском. Там он научил меня чинить сломанные ящики, там подписал мою первую тетрадь с рецептами, там сказал, что у меня руки человека, который умеет превращать простые вещи в праздник.

Мама продала не стены.

Она продала место, где я ещё могла поговорить с ним.

— Когда сделка? — спросила я.

— Завтра утром.

Телефон снова зазвонил. Я включила громкую связь.

— Госпожа Даниэла, — повторил банковский сотрудник, — нам необходимо ваше письменное возражение. Также сообщаю: покупатель ещё не перечислил последнюю часть суммы. Пока вы не подтвердили подпись, операция может быть остановлена.

Я закрыла глаза.

Вот почему мама устроила ресторан.

Она хотела, чтобы я осталась дома, чтобы все поверили в её версию, а сама собиралась провести вечер с покупателем и банковским посредником. После ужина у неё должно было появиться алиби: вся семья слышала, что я сама отказалась от праздника и сама разрешила использовать свои документы.

Но в этом плане была одна деталь, которую она не учла.

София подняла с пола выпавший лист.

— Бабушка, почему на копии удостоверения стоит дата, когда ты брала у меня телефон?

Тереса посмотрела на внучку.

София продолжила:

— Ты просила мой телефон «для фотографии торта». Я ещё удивилась, зачем тебе мой код.

Мама вскочила.

— Я не брала его для этого.

— Брала, — сказала София. — Я видела, как ты фотографировала документы мамы в её кабинете.

Я повернулась к дочери.

— Почему ты не сказала мне?

— Потому что бабушка сказала, что ты расстроишься и разрушишь семью.

Эта фраза легла между нами тяжелее любого обвинения.

Я подошла к Тересе.

— Ты использовала Софию, чтобы скрывать за собой ложь.

— Я хотела защитить тебя от неприятностей.

— Нет. Ты хотела защитить себя от последствий.

Мама схватила меня за запястье.

— Если я потеряю дом, мне некуда будет идти.

Я посмотрела на её пальцы. На ногте большого пальца облупился золотистый лак. Именно этот палец когда-то держал мою руку у кабинета отца, когда он умирал.

Я могла вырваться и оттолкнуть её.

Но просто сняла её руку со своей.

— Ко мне ты не переедешь.

Она вздрогнула.

Марио встал рядом со мной.

— Но ты не останешься на улице, — сказал он. — Мы найдём временное жильё. При одном условии.

Мама подняла глаза.

— Каком?

— Ты подпишешь отказ от всех претензий к Даниэле и лично сообщишь банку, что она не брала кредит. Завтра утром.

— А если я не соглашусь?

— Тогда документы уйдут туда, куда должны уйти поддельные подписи, — ответил Марио.

Он не произнёс ни одного лишнего слова. И впервые мама поняла: он не спорил с ней, а ставил границу.

Родриго достал второй телефон.

— Я уже отправил копии банковскому сотруднику. И сохранил переписку. Не потому, что хочу уничтожить тебя, мама. Потому что Даниэла должна быть защищена.

Тереса села.

— Ты все против меня.

— Нет, — ответил Родриго. — Мы против того, что ты делаешь с нами.

Позже, в понедельник утром, мы встретились у нотариуса. В маленьком кабинете пахло бумагой и полировкой. На столе лежали заявление об отзыве подписи, признание Тересы и документы по продаже дома.

Покупатель приехал раздражённый.

— Я уже внес деньги, — сказал он. — Не собираюсь терять время.

Нотариус поправил очки.

— Вы внесли только задаток. Основной договор приостановлен из-за возражения совладелицы.

Тереса сидела рядом со мной, сжав в руках край сумки.

— Скажите, что это ваша дочь попросила оформить кредит, — прошептала она.

Я повернула к ней лист.

— Скажи правду сама.

Она долго смотрела на подпись.

Потом взяла ручку.

— Заявление оформлено без согласия Даниэлы. Подпись не принадлежит ей.

Рука у неё дрожала, но слова прозвучали отчётливо.

Покупатель выругался и вышел. Нотариус принял документы, а банк заморозил сделку до окончательной проверки. Это не вернуло мне те два года, когда родственники думали, что я выпрашиваю деньги и скрываю расходы. Не вернуло и тот вечер, когда моя мать решила сделать из меня злодейку ради собственного праздника.

Но дом отца остался непроданным.

Через неделю я приехала туда одна. В мастерской на верстаке всё ещё лежал его маленький латунный угольник. Я взяла его, повернула и увидела на внутренней стороне короткую царапину — след от моего первого неумелого ремонта.

Мама пришла позже. Она стояла у порога, не переступая его.

— Можно войти? — спросила она.

Я посмотрела на неё, потом на пустую стену, где раньше висел календарь отца.

— Войти можно. Но это больше не значит, что тебе всё здесь принадлежит.

Она кивнула.

София ждала во дворе. Я слышала, как она раскладывает на капоте машины контейнеры с оставшимися энчиладами. Мы решили отвезти еду в приют для женщин, пока она не испортилась.

Тереса увидела коробки.

— Ты всё-таки приготовила слишком много, — сказала она.

— Я готовила для людей. Не для твоей версии вечера.

Она опустила глаза.

Мы не обнялись.

Некоторые расстояния нельзя убрать одним признанием.

Но мама сама отдала нотариусу ключи от мастерской и подписала бумагу, по которой больше не могла распоряжаться домом отца. Это было единственное извинение, которое я могла принять.

Перед отъездом София подала мне один контейнер.

— Этот оставь для бабушки.

— Зачем?

— Потому что голодная она всё равно будет врать хуже.

Я невольно улыбнулась. Даже Марио рассмеялся.

Тереса взяла контейнер обеими руками. На крышке осталась крошечная капля красного соуса.

Она посмотрела на меня и тихо сказала:

— Торт тоже был хорошим?

— Да.

— Я не попробовала.

Я достала из холодильной сумки последний кусок торта и протянула ей, но не руку.

— Теперь попробуешь сама. Без гостей, которым нужно что-то объяснять.

Она приняла тарелку и осталась стоять у верстака моего отца, пока я закрывала коробки для приюта.

А на крышке старого деревянного ящика, который он когда-то сделал для меня, ещё виднелась моя неровная первая надпись: «Даниэла — не трогать».

София прочитала её и сказала:

— Мама, теперь это правда.

Оцените статью