ЧАСТЬ 4
…Я вскрыл конверт прямо на верстаке, среди запаха машинного масла и стружки.
Абигейл стояла у стены. Двое санитаров ждали в коридоре, доктор Белова проверяла давление отца, а Марта держала ключ от сейфа так крепко, будто боялась снова его потерять.
Внутри лежал нотариальный договор и короткое письмо, написанное отцовской рукой.
Я прочитал первую страницу.
Потом вторую.
И не сразу понял, почему буквы начали расплываться.
— Самуэл? — спросила Марта.
Я поднял глаза.
— Здесь сказано, что дом уже принадлежит Абигейл.
Отец отвернулся.
— С даты нашей свадьбы.
— Ты передал ей дом добровольно?
— Не совсем.
Абигейл тихо сказала:
— Он сам настоял.
Я резко повернулся к ней.
— Ты знала об этом документе?
— Конечно.
— Тогда зачем пыталась оформить опекунство?
Она не ответила.
В договоре был пункт, который я сначала пропустил. Если отец признавался недееспособным или умирал от последствий лечения, право распоряжения домом переходило не Абигейл, а зарегистрированному благотворительному фонду «Рид». А единственным попечителем фонда оставался мой отец.
Абигейл могла получить дом только после его добровольного отказа от полномочий.
Она не хотела дом.
Она хотела контроль над фондом, его счетами и землёй у реки. Там собирались строить медицинский центр, и оценка участка за последний год выросла в несколько раз.
— Ты собиралась продать землю, — сказал я.
— Я собиралась спасти то, что ты бросил.
— Ты перевела деньги фонда на свой счёт.
— Я вернула себе то, что мне обещали.
Отец резко сел на кушетке. Доктор Белова удержала его за плечо.
— Тебе обещали не фонд, — сказал он. — Я обещал тебе оплатить лечение матери.
Абигейл вздрогнула.
Вот чего я не знал.
Её мать лежала в частной клинике в другом городе. Долги росли, а страховая отказалась покрывать экспериментальную операцию. Отец узнал об этом ещё до свадьбы и обещал помочь. Он перевёл первые деньги, но после этого Абигейл решила, что имеет право на всё.
— Ты сказал, что поможешь, — прошептала она.
— Я помогал. Но не собирался отдавать тебе фонд.
— А когда Самуэл вернётся, ты перепишешь на него дом и оставишь меня с долгами!
— Я собирался переписать его не на Самуэла, — ответил отец. — А на фонд. Чтобы участок стал клиникой для людей, которым некуда идти.
Я смотрел на него и чувствовал не облегчение, а тяжесть. Он скрывал болезнь, скрывал договор, скрывал от меня семейную катастрофу, пока Абигейл превращала его комнату в камеру.
— Почему ты не позвонил мне?
— Она сказала, что если я расскажу, мать умрёт без операции. Потом забрала телефон. Потом начала давать таблетки.
Абигейл сжала губы.
— Я не хотела его убивать.
Доктор Белова ответила жёстко:
— Намерение не отменяет последствий.
В этот момент в мастерскую вошёл капитан Ланге. Он приехал из соседнего города, потому что я позвонил ему ещё в дороге и оставил у него копии медицинских документов отца.
Он положил на стол папку.
— Я проверил назначения. У отца передозировка успокоительного и препарат, который опасно сочетать с его сердечными лекарствами.
Абигейл побледнела.
— Я не врач.
— Но вы подписывали упаковки и контролировали приём, — сказала доктор Белова.
— Я хотела, чтобы он спал!
— Вы хотели, чтобы он не мог говорить, — произнёс отец.
Эта фраза ударила сильнее любого признания.
Абигейл посмотрела на него. В её лице смешались страх и усталость.
— Если бы ты отдал деньги, ничего бы не случилось.
— Ты заперла меня, потому что я отказал?
— Я была загнана в угол!
— Нет, — тихо сказал отец. — Ты выбрала угол, в котором стояла яма для меня.
Капитан Ланге не стал устраивать сцену. Он вызвал тех, кто должен был зафиксировать состояние отца и финансовые документы. Но главное произошло не в кабинете и не в присутствии чужих людей.
Марта достала из кармана старый телефон.
— Есть ещё кое-что.
Абигейл закрыла глаза.
— Марта, не надо.
— Надо. В день, когда меня уволили, я пошла не домой. Я осталась в сарае. Вы думали, что камеры видят весь двор, но не видели старую мастерскую.
Она открыла фотографии.
На снимках Абигейл несла из комнаты отца коробки с папками. На других — стояла у сейфа и держала в руке его печать. Последняя фотография была сделана утром: она сидела за столом в кухне и подписывала банковское поручение.
— Я боялась идти против неё, — сказала Марта. — Но когда увидела, что господин Рид почти не может дышать, поняла: страх убьёт его быстрее.
Отец протянул ей руку.
— Ты спасла меня.
Марта отвернулась, чтобы скрыть слёзы.
Абигейл смотрела на фотографии, будто на них был изображён кто-то другой.
— Что теперь будет с моей матерью? — спросила она.
Никто не ответил сразу.
Я мог сказать, что это уже не моя проблема. Мог позволить ей уйти вместе с последствиями всех решений. Но на столе лежал договор фонда, а рядом — список пациентов, которым обещали помощь в будущей клинике. Среди фамилий я заметил имя её матери.
Я поднял лист.
— Операция твоей матери может быть оплачена фондом, — сказал я.
Абигейл резко посмотрела на меня.
— После всего, что я сделала?
— Не из-за тебя. Из-за того, для чего отец создавал фонд.
Отец медленно кивнул.
— Но при одном условии.
Абигейл молчала.
— Ты подпишешь отказ от всех прав на дом и счета, — продолжил он. — Вернёшь деньги и расскажешь правду врачам, банку и тем, кто поверил в твою историю.
— А если я откажусь?
— Тогда фонд всё равно продолжит работу. Но лечение твоей матери придётся искать без него.
Я ожидал крика. Угроз. Нового спектакля.
Абигейл лишь села на деревянный ящик.
— Я думала, если получу деньги, всё исправлю.
Отец ответил:
— Деньги не исправляют человека, который научился оправдывать ими жестокость.
Её увезли не в наручниках и не под вспышки камер. Она сама подписала документы у нотариуса на следующий день, потому что поняла: перевод можно вернуть, а её имя уже связано с каждым листом в деле. Дом остался за фондом. Деньги банк заморозил и возвратил после проверки. Марту отец назначил управляющей, хотя она долго отказывалась.
Его лечение оказалось тяжёлым. Он не смог сразу вернуться в свою комнату: запах лекарств вызывал у него дрожь, а каждый скрип замка заставлял просыпаться. Мы перенесли кровать в солнечную мастерскую, где дверь не запиралась снаружи.
Через неделю я нашёл на верстаке ту самую металлическую пластинку с номером капитана Ланге. Отец взял её, перевернул и увидел на обратной стороне короткую надпись, которую я выбил ещё в самолёте: «Если вернусь — начну с правды».
Он провёл по буквам пальцем.
— Ты уже начал.
— Нет, папа. Начала Марта. А ты слишком долго молчал.
Он посмотрел на меня.
— Тогда закончи со мной то, что я не успел.
В тот день мы поехали к реке. Земля была покрыта бурой травой, на старом столбе висела выцветшая табличка будущей клиники. Отец держался за мою руку, а Марта раскладывала на капоте документы для нового попечительского совета.
Я подписал первый лист.
Рядом отец поставил свою подпись — неровную, но уверенную.
И, когда ветер перевернул страницу с именами будущих пациентов, он сказал:
— Пусть здесь больше никто не будет заперт один.
Пропустили начало?


