ЧАСТЬ 4
…Шейн передал мне телефон, и я услышала незнакомый мужской голос.
— Мэллери Рид?
— Да.
— Меня зовут Артём Беляев. Я представляю фонд, который собирался купить архив вашей матери. Сегодня мы получили копию рукописи из издательства. Сделка приостановлена.
Я сжала край стола.
— Вы хотите отменить покупку?
— Я хочу предложить вам другое. Но сначала вы должны узнать, что именно собиралась продать ваша мать.
На следующий день мы встретились в маленьком зале при издательстве. На стене висел портрет основательницы, а под ним тикали старые часы. Артём принёс две коробки. В первой лежали экземпляры книги. Во второй — оригинальные листы, школьные рисунки и мои тетради.
Я узнала обложку сразу. На ней была девочка с бумажной короной, стоящая перед закрытой дверью. Когда мне было семнадцать, я нарисовала её на полях своей рукописи.
Мама вырезала рисунок и сделала символом всей серии.
— Она продавала не только книгу, — сказал Артём. — В архиве есть письма читателей, фотографии детей и ваши рисунки. Но самое важное — договор с издательством. В нём указано, что автором текста является М. Рид.
— Это может быть моя мать. Её зовут Маргарита Рид.
— Может. Поэтому нам нужна ваша школьная тетрадь, датированная раньше публикации. И свидетельство Елены.
Рут уже отправила документы. Елена дала письменные показания. Челси нашла копии бумаг, которые мать заставила подписать детей. Шейн передал фотографию тетради и признался, что ещё утром забрал из маминого кабинета вторую папку.
В ней лежал список выплат. Все годы деньги от книги приходили на счёт матери, а напротив моей фамилии стоял ноль.
Но там была и другая строка: «Кире — только после согласия Мэллери».
Мама собиралась использовать имя моей дочери в новом переиздании, хотя не дала ей ни права голоса, ни даже извинения.
В пятницу утром мать пришла в издательство вместе с отцом. Она была в строгом костюме, с золотой брошью в форме раскрытой книги.
— Ты устроила публичное унижение, — сказала она. — Теперь довольна?
— Это ты устроила публичное унижение Кире.
— Я пыталась сохранить семью.
— Семья не требует, чтобы ребёнок стоял под табличкой «нелюбимая».
Отец положил на стол папку.
— Здесь отказ от всех претензий. Ты подпишешь, и мы забудем этот скандал.
Я раскрыла папку. На последней странице стояла моя подпись — неровная, слишком взрослая для семнадцатилетней девочки, которой я тогда была.
Елена наклонилась над листом.
— Это не её подпись, — сказала она. — Я видела настоящую. Мэллери всегда ставила точку после фамилии. Здесь точки нет.
Мама резко закрыла папку.
— Не смейте превращать семейную ошибку в преступление.
— Это не ошибка, — сказал Шейн. — Ты годами держала нас на крючке деньгами.
Челси положила рядом другую копию.
— И подделывала наши согласия.
Отец побледнел.
— Маргарита, что ты сделала?
Она повернулась к нему, и на её лице впервые появилась не злость, а настоящий страх.
— Я спасала всё, что построила.
— Ты построила это на детях, — ответила я.
Артём встал.
— Фонд не будет покупать архив у вашей матери. Мы готовы заключить договор с настоящим автором и передать часть средств на программу поддержки детей, которых публично унижали в семьях.
Мама резко рассмеялась.
— Ты отдашь мою жизнь чужим детям?
— Нет, — сказала я. — Я не отдам им твою жизнь. Я верну себе свою.
Это решение стоило дорого. Мне пришлось отказаться от дома, который мать обещала «когда-нибудь оставить моей ветви». Я отказалась от доли в её будущих продажах, потому что не хотела снова зависеть от её разрешений. Но я потребовала официального признания авторства и честного договора для Киры: её имя не появится ни в одной книге без её согласия.
Мать подписала документы через три недели. Не потому, что раскаялась. Покупатель поставил условие: либо полное признание авторства, либо сделка исчезает. Она выбрала деньги, как делала всегда.
Отец не подписал ничего. Он пришёл к нам один, без подарков и оправданий.
Кира сидела за столом и раскрашивала новую обложку. В центре она нарисовала не принцессу, а девочку с бумажной короной в руках.
— Можно дедушке войти? — спросил он.
Кира посмотрела на меня.
Я не ответила за неё.
— Только если он скажет, зачем пришёл, — сказала она.
Отец сел напротив. Его ладони лежали на коленях, будто он боялся прикоснуться к чему-либо.
— Я смеялся тогда, — сказал он. — Потому что боялся, что твоя мать рассердится на меня. Это не оправдание.
— А что это? — спросила Кира.
— Правда, которую я слишком долго прятал.
Кира долго смотрела на него, затем подвинула к нему лист.
— Тогда раскрасьте вот это место. Только не выходите за линию.
Он взял карандаш. Рука у него дрогнула, но он подчинился.
Я не знала, станет ли он когда-нибудь для неё дедушкой. Это нельзя было решить одним визитом.
Зато у Киры снова появился выбор.
Через несколько дней Артём прислал макет нового издания. На титульной странице стояло: «Мэллери Рид». Ниже — посвящение: «Кире, которая однажды спросила, можно ли заслужить любовь».
Я показала ей страницу. Она провела пальцем по своему имени и нахмурилась.
— Мам, а если я не хочу, чтобы меня посвящали в книге?
— Тогда мы уберём посвящение.
Кира подумала и кивнула.
— Оставь. Только пусть рядом будет ещё одно слово.
— Какое?
Она взяла карандаш и аккуратно дописала внизу: «Выбор».
В тот вечер мы вернули золотистую ленту не в коробку. Кира принесла её к столу, разрезала ножницами и использовала кусочки, чтобы перевязать пачку рисунков для фонда.
Последний кусок она положила поверх своей новой обложки.
— Теперь это не про то, кто меня любит, — сказала она. — Теперь это просто бумага.
Я посмотрела на девочку, которая когда-то стояла у шкафа и ждала, пока взрослые объяснят ей жестокость. Она больше не ждала.
На первой странице новой книги Кира сама написала посвящение:
«Тем, кто не обязан быть первым, чтобы остаться своим».
И под ним поставила точку.
Пропустили начало?




