ЧАСТЬ 4
Человек, который шил Павлу костюм, жил в двух кварталах от вокзала и держал маленькую мастерскую над булочной.
Его звали Аркадий Семёнович.
Я помнила его по похоронам. Он тогда стоял в стороне, сжимая в руках чёрную шляпу, и не подошёл ко мне. Я решила, что это просто знакомый мужа.
В семь утра мы уже сидели в его мастерской. За окном гремели первые автобусы, а под потолком покачивались плечики с недошитыми пиджаками. В воздухе пахло паром, мелом и горячим утюгом.
Аркадий Семёнович долго смотрел на Лили.
— Павел говорил, что однажды она придёт, — сказал он.
— Почему вы не пришли сами? — спросила я.
Он провёл ладонью по рулону тёмной ткани.
— Потому что обещал ему молчать до тех пор, пока вы не узнаете правду от него самого.
— Он умер, — сказала я. — И оставил после себя не правду, а двадцать лет лжи.
Мастер опустил голову.
— Поэтому я нарушу обещание.
Он достал из-под стола старый деревянный ящик. На крышке были приколоты кусочки ткани, каждый с номером. Из ящика Аркадий вынул толстую папку в холщовом чехле.
— Павел приходил ко мне за три недели до смерти. Принёс документы и попросил спрятать их.
— Почему не в банке?
— Он сказал, что Крылов уже знает о счёте.
Елена резко вдохнула.
Аркадий разложил на столе бумаги. Там были свидетельство о рождении Энни с указанием Павла как отца, заявление о признании отцовства и распоряжение о переводе денег на отдельный счёт для дочери.
Но главной была последняя страница.
Павел собственноручно написал: «Марина должна решить, как поступить с моим именем. Энни не виновата в моём трусости. Лили должна узнать о сестре не из чужих уст».
У меня сжалось горло.
— Он собирался сказать мне?
— В день, когда вы ездили с ним в больницу, — ответил мастер. — Но ему стало хуже. После этого Крылов забрал часть документов и сказал, что сам всё оформит.
— А вы позволили?
— Я был старым дураком. Думал, что нотариус знает закон лучше меня.
Лили смотрела на страницу, не моргая.
— Папа писал, что я должна защищать Энни.
— Нет, — ответила я. — Он писал, что ты должна узнать правду. Защищать её должен был он.
В десять минут девятого мы приехали в нотариальную контору. Крылов встретил нас в безупречном костюме, но его правый рукав был испачкан белой пылью. Такой же мелью Аркадий отмечал ткань в своей мастерской.
Крылов увидел папку и сразу изменился в лице.
— Откуда это у вас?
— От человека, которому Павел доверял больше, чем вам.
Он протянул руку.
— Вы не понимаете, что делаете. Деньги были оставлены Марине.
— Тогда почему в документах указана Энни? — спросила я.
— Потому что Павел был болен и не отдавал себе отчёта.
Елена шагнула вперёд.
— А поддельная подпись тоже появилась из-за болезни?
Крылов резко повернулся к ней.
— Вы ничего не получите, если продолжите этот спектакль.
Лили достала фотографию.
— Папа написал, что вам нельзя доверять.
Крылов вырвал снимок из её руки. На обратной стороне была та самая запись. Он прочитал её и сжал бумагу.
— Ваш муж был неблагодарным человеком, — процедил он. — Я спасал его имущество от вас обеих.
— От нас? — спросила я.
— Вы бы всё потратили на чужого ребёнка.
Энни вздрогнула, а я почувствовала, как во мне поднимается не ярость, а что-то тяжелее.
— Она не чужая, — сказала я.
Крылов усмехнулся.
— Для вас — может быть. Но закон любит документы.
Аркадий Семёнович положил папку на стол.
— Вот документы. И вот мой письменный отчёт о том, когда Павел их принёс.
Крылов отступил.
— Вы не свидетель.
— Зато я шил ему костюм, в котором он подписывал каждую страницу. И я видел, как вы приходили к нему после этого.
Крылов побледнел.
В этот момент зазвонил телефон на его столе. Он поднял трубку, не заметив, что громкая связь включилась сама.
— Господин Крылов, банк подтверждает: перевод остановлен. Мы получили оригинал распоряжения и уведомили владельцев счетов.
Крылов бросил трубку.
Я поняла, что он пытался забрать деньги не для себя. В папке нашлась квитанция, по которой средства уже должны были уйти строительной фирме его брата. Он хотел закрыть чужие долги деньгами Энни, а после этого объявить документы недействительными.
Но хуже было другое.
В распоряжении Павла стояло условие: если Энни откажется от наследства, деньги должны перейти не Марине и не Лили, а благотворительному фонду для детей, которые не могут позволить себе сценические костюмы.
Лили прочитала это вслух.
— Он всё-таки думал о таких девочках, как Энни.
— Слишком поздно, — сказала я.
— Не поздно, — возразила Елена. — Мы можем сохранить фонд.
Я посмотрела на Лили. Она всю ночь шила платье, отдала кардиган отца и пришла к правде через боль, которую не просила.
— Деньги пойдут Энни, — сказала я. — Но часть мы оставим для фонда. Не потому, что Павел так написал. А потому, что это будет честно.
Крылов засмеялся коротко и зло.
— Вы думаете, добротой можно исправить всё?
— Нет, — ответила я. — Но вашими руками уже ничего не исправить.
Он потерял не только деньги. Его контора лишилась доверия клиентов, потому что Аркадий передал документы в профессиональную палату, а банк заблокировал подозрительную операцию. До суда дело не дошло: Крылов вернул всё, что успел вывести, и подписал отказ от любых требований.
Но мне было важно не его наказание.
Мне нужно было поговорить с Энни без взрослых вокруг.
Мы встретились вечером в школьном актовом зале. На сцене стоял микрофон, а на спинке стула висело платье, которое Лили сшила для неё. Юбка была неровной у подола, зато на груди Лили пришила маленький карман для записки.
— Я не знаю, как мне называть тебя, — сказала Энни.
Я села рядом.
— Никак не нужно. Пока не захочешь.
— А Лили?
— Она уже решила.
Лили стояла у кулис и делала вид, что поправляет занавес.
Энни посмотрела на неё.
— Ты правда хочешь, чтобы я пела?
— Я всю ночь шила не для того, чтобы ты снова спряталась.
Энни улыбнулась сквозь слёзы.
— А если я забуду слова?
— Тогда пой второй куплет громче.
Она вышла на сцену.
Первые ноты дрогнули, но не сорвались. В зале стало тихо. Я слушала её голос и думала о Павле — не о мужчине с фотографии, а о человеке, который слишком долго откладывал смелость на завтра.
После выступления Энни вернула мне синий кардиган.
— Я не могу оставить его себе, — сказала она.
Я поправила деревянную пуговицу у её горла.
— Можешь. Он принадлежал твоему отцу, но это не значит, что ты обязана носить его прошлое.
— А что носить?
Я взглянула на платье, на Лили, на Аркадия, который стоял у двери и держал в руках футляр с иголками.
— То, что сама выберешь.
Энни надела кардиган поверх платья и вернулась на сцену за забытой запиской. В маленьком кармане лежал листок, который Лили написала ей перед концертом: «Если голос дрогнет, я буду рядом».
Энни прочитала его, прижала к груди и сказала:
— Лили, сестра, можно я оставлю это платье себе?
Лили кивнула.
А потом в пустом зале снова зазвучал её голос — уже без занавеса.
Пропустили начало?
