ЧАСТЬ 4
Я прижал телефон к уху.
— Доктор, мы будем через двадцать минут.
— Приезжайте, — сказал он. — Но возьмите с собой все документы, которые сегодня подписывали.
Виктор услышал это и сразу выпрямился.
— Вот видите? — сказал он громко. — У Мэри нет времени на ваши семейные игры. Ей нужны деньги. Много денег. Я могу помочь.
Мэри повернулась к нему.
— Вы уже помогли, Виктор. Вы показали, сколько я стою для вас.
Он хотел ответить, но в этот момент Лукас встал между ними.
Неуверенно.
Запоздало.
Но встал.
— Папа, отвези маму в клинику. Я закончу здесь.
Я посмотрел на него.
— Ты уверен?
Он сглотнул.
— Нет. Но если я снова пойду за Дженнифер, уверен уже не буду ни в чём.
Дженнифер схватила его за рукав.
— Лукас, ты не можешь бросить меня здесь.
— Ты оставила мою мать под прожекторами, — сказал он. — Я не оставлю её второй раз.
Её пальцы разжались.
Мы с Мэри спустились со сцены. Внизу лежал её парик, который кто-то случайно задел каблуком. Я поднял его, поправил смятый край и передал ей.
— Не надевай, если не хочешь.
Мэри прижала парик к груди.
— Сегодня я не хочу прятаться. Но я хочу, чтобы ты был рядом.
— Я рядом.
У выхода нас догнала Нора.
— Мистер Рид, я отдала Холту копию страницы из блокнота. Но есть ещё кое-что.
Она достала из сумки маленькую белую карточку с тиснением ресторана.
— Дженнифер оставила её у меня месяц назад. Просила подписать, будто Мэри сама согласилась, чтобы её вывели на сцену без предупреждения. Я отказалась.
Мэри провела пальцем по краю карточки.
— Почему вы молчали до сих пор?
Нора опустила глаза.
— Потому что Виктор пригрозил, что лишит работы моего мужа. Сегодня я поняла: если молчать дальше, работу он сохранит, а совесть — нет.
В клинике пахло спиртом и тёплым пластиком. Часы над регистратурой показывали без десяти десять, когда доктор Левин встретил нас в коридоре.
— Анализ плохой, — сказал он прямо. — Опухоль не ответила на прежнее лечение. Но есть экспериментальная схема. Она дорогая, тяжёлая и не гарантирует результата.
Мэри взяла меня за руку.
— Сколько?
— Столько, что большинство семей не может себе этого позволить.
Я достал папку из портфеля Холта.
— А если фонд, созданный для Лукаса, оплатит лечение моей жены?
Доктор нахмурился.
— Тогда у неё будет шанс.
Мэри посмотрела на меня.
— Артур, ты не обязан превращать мою болезнь в наказание для них.
— Это не наказание. Это твоя жизнь, которую мы защищаем.
— А если я не выживу?
Я сжал её ладонь.
— Тогда деньги всё равно пойдут женщинам, которые окажутся в той же палате и будут бояться сказать, что им больно.
На следующий день Холт встретился с нами в кабинете клиники. Он подтвердил: фонд нельзя вернуть Лукасу или Дженнифер, потому что условие нарушено, а попытка Виктора продать дом была отдельным основанием для расторжения всех договорённостей.
Но оставалась одна проблема.
Лукас пришёл поздно вечером. Он выглядел так, будто за сутки постарел на десять лет. В руках он держал не чемодан, а тонкую папку.
— Я подписал признание, — сказал он.
Я не взял папку.
— В чём?
— В том, что знал о разговоре Виктора с мамой. Я слышал, как он требовал продать дом. Я промолчал. Мне было страшно потерять Дженнифер и её семью.
Мэри сидела в кресле возле капельницы. Она не отвернулась.
— Почему ты пришёл?
— Потому что сегодня Дженнифер сказала, что я должен вернуть вам деньги за свадьбу. Она назвала это платой за то, что вы испортили наш праздник.
Мэри закрыла глаза.
Лукас продолжил:
— И тогда я понял: она не жалеет. Не о вас. Не обо мне. Только о доме.
Он положил папку на стол.
— Я отказался от своей доли в фонде. От всего. Но хочу отдать вам зарплату за последние два года. Я копил её на машину и поездки. Этого мало, но это моё.
Я посмотрел на него.
— Ты думаешь, деньги вернут тебе право называться сыном?
— Нет. Я думаю, что должен начать платить за то, что сделал.
Мэри протянула руку. Лукас опустился перед ней на колени, но она не позволила ему коснуться своей ладони сразу.
— Я не готова простить тебя сегодня, — сказала она. — Может быть, не буду готова никогда.
— Я понимаю.
— Но можешь сделать одно.
— Что?
— Расскажи правду всем, кто сидел в том зале. Не ради нас. Чтобы Дженнифер больше не могла назвать это шуткой.
Лукас кивнул.
На следующий вечер он отправил гостям письмо. Не оправдание. Не просьбу пожалеть. Он описал, что произошло, приложил свидетельство Норы и признал, что отвернулся от матери, потому что испугался потерять удобную жизнь.
После этого Дженнифер приехала в клинику.
Она стояла у стойки, сжимая в руке свадебную фотографию. На снимке она улыбалась, подняв над головой парик Мэри. Фотограф успел сделать кадр до того, как я забрал микрофон.
— Я пришла забрать фотографию, — сказала она.
— Зачем?
— Чтобы уничтожить.
Мэри посмотрела на снимок.
— Нет. Оставьте.
Дженнифер вздрогнула.
— Вы хотите, чтобы все это видели?
— Я хочу, чтобы вы увидели её через десять лет, если вам повезёт стать лучше. Вы должны помнить не мой голый скальп. Вы должны помнить своё лицо.
Дженнифер побледнела.
— Я не думала, что всё зайдёт так далеко.
— Вы думали достаточно, чтобы спросить, крепко ли приклеен парик, — ответила Мэри.
Дженнифер опустила фотографию.
— Виктор сказал, что если я не заставлю вас отдать дом, он заберёт у меня всё.
— И вы решили забрать всё у нас.
Она заплакала, но Мэри не двинулась ей навстречу.
— Я не прошу прощения, — сказала Дженнифер. — Я знаю, что не имею права.
— Тогда сделайте что-нибудь полезное, — ответила Мэри. — Отнесите фотографию Норе. Пусть она решит, что с ней делать. И расскажите каждому гостю, кто приказал вам устроить этот спектакль.
Дженнифер кивнула.
Виктор не пришёл. Его фирма лишилась кредитной линии, когда Холт передал банку документы о поддельной доверенности. Дом вернулся Мэри. Деньги пошли на лечение и на небольшой фонд помощи женщинам, которые скрывали болезнь, потому что боялись выглядеть слабыми.
Лукас действительно ушёл от Дженнифер. Не громко и не красиво. Он снял комнату над мастерской Норы и начал работать там по вечерам, возвращая долги за ремонт, который Виктор оплатил нашими деньгами. Он приходил к Мэри, но всегда спрашивал, можно ли войти.
Иногда она разрешала.
Иногда нет.
Я больше не решал за неё.
Через неделю после свадьбы Мэри начала новое лечение. В день первой процедуры она попросила меня достать из шкафа тот самый парик.
— Ты точно хочешь его надеть? — спросил я.
— Нет, — сказала она. — Я хочу отнести его в комнату ожидания.
Она положила парик на специальную полку, где женщины оставляли шарфы, платки и головные уборы перед процедурой. Рядом прикрепила карточку фонда.
«Если вам нужно прикрыться — берите. Если не нужно — всё равно оставайтесь».
Я стоял рядом, пока первая пациентка с осторожностью взяла парик в руки.
Мэри улыбнулась ей.
— Он хорошо держится, — сказала она. — Но вы не обязаны держаться одна.
У двери клиники Лукас остановился, увидев эту сцену. Он не вошёл и не позвал нас. Просто достал из кармана фотографию, ту самую, и передал её Норе.
Нора прикрепила снимок на доску рядом с карточкой фонда, лицом к стене.
А Мэри, не оборачиваясь к нему, сказала:
— Лукас, если хочешь остаться, принеси завтра не цветы. Принеси список тех, кому нужна помощь.
Он ответил из коридора:
— Принесу.
Мэри поправила край парика на полке и добавила:
— И больше никогда не называй чужое унижение свадебным подарком.
Пропустили начало?
