ЧАСТЬ 4 — Я отказалась снова ехать к свекрови, и муж произнёс угрозу, после которой его сестра резко перестала улыбаться

ЧАСТЬ 4

Я не успела спросить имя.

Связь оборвалась.

— Кто это? — Олег шагнул ко мне.

— Не знаю.

— Ты должна перезвонить.

— Должна? — я посмотрела на него. — Это слово сегодня слишком часто звучит в моей жизни.

Зоя Михайловна вцепилась в края кресла.

— Не езжай никуда.

В её голосе впервые не было злости. Только страх.

Николай Петрович заметил это сразу.

— Вы знаете, о ком речь?

Зоя Михайловна закрыла глаза.

— О Марине.

Светлана резко повернулась к матери.

— Ты обещала, что она больше не появится!

Олег нахмурился.

— Какая ещё Марина?

Я знала это имя. Марина Андреевна была бывшей бухгалтершей Зои Михайловны. Три года назад она приходила в поликлинику за справкой для матери и однажды долго разговаривала со мной в коридоре. Тогда я не придала значения её словам.

«Если Зоя начнёт говорить, что никому не нужна, не верьте. Она всегда сначала отталкивает, а потом проверяет, кто останется».

Я решила, что это обычная семейная странность.

Оказалось — нет.

Мы приехали к нотариусу в половине второго. Олег всё время молчал, Светлана писала кому-то сообщения, а Зоя Михайловна смотрела на лавандовый футляр, который я держала на коленях.

— Ты всё-таки оставила его, — сказала она.

— Что?

— Футляр. Я купила его Олегу, когда он впервые пошёл в медицинский колледж. Он бросил учёбу через месяц.

Я посмотрела на мужа.

— Ты никогда не говорил, что учился медицине.

— Это было давно.

— Ты поэтому не хотел сам ставить уколы?

Он провёл ладонью по лицу.

— Я боялся. Доволен?

Это признание застало меня врасплох. Впервые за весь день он сказал не то, что было выгодно, а то, что было правдой.

В нотариальной конторе нас встретила Марина Андреевна. Она постарела, стала худее, но держалась прямо. В руках у неё была папка цвета топлёного молока, перевязанная тонким шнуром.

— Я не собиралась вмешиваться, — сказала она. — Но Зоя позвонила мне ночью и попросила приехать.

— Зачем? — спросила я.

Марина посмотрела на неё.

— Потому что у неё осталось мало времени, а она слишком гордая, чтобы попросить прощения.

Светлана усмехнулась.

— Очень трогательно. Только квартира всё равно моя.

Нотариус открыла папку.

— Нет. Не ваша.

Светлана замерла.

— Простите?

— Доверенность, о которой мы говорили, была оформлена три месяца назад. Зоя Михайловна передала Марине право распоряжаться квартирой и банковским счётом, но с условием: средства должны пойти на оплату ухода и лечения.

Олег побледнел.

— А почему она сказала, что квартира достанется мне?

— Потому что боялась, что вы перестанете приезжать, если узнаете правду, — ответила Марина.

— Я приезжал!

— По воскресеньям. На сорок минут.

Он сжал губы.

— А Светлана?

— Светлана узнала о доверенности случайно. После этого она начала давить на мать, чтобы та переписала документы. Когда Зоя отказалась, Светлана предложила объявить Лену виновной в плохом уходе. Тогда все поверят, что ей нельзя доверять, а вы подпишете нужные бумаги вместо матери.

Я почувствовала, как в груди становится тесно.

— Ты хотела использовать меня, чтобы получить квартиру?

Светлана бросила на стол телефон.

— Ты всё равно чужая! Почему именно тебе должно достаться то, что строила наша мать?

— Мне ничего не должно доставаться.

— Тогда почему ты устроила этот спектакль?

— Я не устраивала его. Я просто перестала прикрывать вас.

Зоя Михайловна тихо сказала:

— Лена, сядь.

— Нет.

— Я хочу объяснить.

— Объясняйте стоя.

Она сглотнула. В кабинете зазвенели настенные часы.

— Я думала, что если буду грубой, ты уйдёшь сразу. Но ты не ушла. Потом я испугалась, что останусь совсем одна. И стала делать тебе больнее, чтобы ты приходила из жалости.

— Вы могли просто попросить.

— Не умею.

— Научились бы.

Зоя Михайловна посмотрела на сына.

— А ты должен был приезжать сам. Не заставлять её.

Олег закрыл лицо руками. Плечи у него дрогнули.

— Я думал, что если Лена справляется, значит, всё не так тяжело.

— Нет, — сказала я. — Ты думал, что её усталость не имеет цены.

Он поднял глаза.

— Я был неправ.

Это не исправляло шесть месяцев. Не возвращало вечера, пропущенные дни, температуру, с которой я ехала через город, и унижения, которые проглатывала ради его спокойствия. Но это была первая фраза, не требовавшая от меня немедленного прощения.

Нотариус достала ещё один документ.

— Есть изменение к доверенности. Марина не может распоряжаться деньгами единолично. Вторым распорядителем назначена Лена.

Я резко повернулась к ней.

— Я не соглашалась.

— Именно поэтому документ пока не вступил в силу, — сказала Марина. — Вы можете отказаться.

Зоя Михайловна тихо произнесла:

— Я хотела, чтобы ты получила возможность нанять человека, который будет ухаживать за мной. Не чтобы ты снова приезжала. Чтобы ты больше не была моей служанкой.

Я смотрела на неё и не могла решить, что чувствую сильнее: злость или жалость.

— Квартира останется вам, — сказала я. — Но деньги должны идти только на лечение и сиделку. Светлана не будет иметь доступа к счетам. Олег не будет распоряжаться ими вместо вас.

Светлана вскочила.

— Ты не можешь так решать!

— Могу отказаться от всего. Но если вы хотите, чтобы помощь действительно была, нужны правила.

Марина кивнула.

— Именно это и предусмотрено.

Светлана схватила сумку.

— Мама, ты пожалеешь!

Зоя Михайловна посмотрела на неё устало.

— Я уже пожалела. О том, что слишком долго называла вас детьми, когда вы вели себя как наследники.

Светлана вышла, хлопнув дверью.

Олег остался.

— Я отвезу тебя домой, — сказал он.

— Не надо.

— Лена…

— Сегодня я сама поеду.

— Ты собираешься уйти от меня?

Я сжала лавандовый футляр. Когда-то он казался знаком любви. Теперь в нём лежали только ампулы и использованные перчатки.

— Я собираюсь понять, хочу ли жить рядом с человеком, который замечает мою усталость только тогда, когда она перестаёт быть удобной.

Через неделю Зою Михайловну перевезли в реабилитационный центр. За уход платили из её счета, а график посещений составляла Марина. Олег приезжал туда сам, учился делать перевязки и дважды просил меня показать ему, как правильно измерять давление. Я не возвращалась к прежнему расписанию.

Развод я не подавала сразу. Но и домой к нему не вернулась. Мы разговаривали только о том, что можно проверить делами.

Однажды утром Марина позвонила мне из центра.

— Зоя хочет вас видеть.

— Она опять что-нибудь требует?

— Нет. Просит.

Я приехала после смены. Зоя сидела у окна, но в этот раз перед ней не было ни папки, ни списка поручений. Только мой лавандовый футляр.

— Откуда он у вас? — спросила я.

— Олег оставил. Сказал, что больше не имеет права дарить тебе вещи вместо помощи.

Я взяла футляр.

Зоя протянула мне сложенный листок.

— Здесь расписание. Марина написала, когда приходит сиделка. А внизу я сама вывела одну строку.

Я развернула бумагу.

Там было написано неровными буквами: «Лена никому ничего не должна».

Я долго смотрела на эту фразу.

— Это не извинение, — сказала Зоя.

— Знаю.

— Но я старалась.

Я кивнула.

— Тогда начните с того, что не будете больше проверять меня болью.

Она закрыла глаза и прошептала:

— Хорошо.

В коридоре зазвенел металлический лоток. Сиделка позвала Зою на перевязку. Я положила футляр в сумку, но не стала застёгивать молнию.

— Лена, — окликнула меня Зоя.

Я обернулась.

— Если Олег снова скажет, что ты должна, — произнесла она, — напомни ему: я уже выписала тебе из нашей семьи всё, кроме благодарности.

Я впервые за долгое время улыбнулась не из вежливости.

А в моей сумке тихо щёлкнула крышка лавандового футляра.

Оцените статью