ЧАСТЬ 4
— Кто изменил документы? — спросила я.
В гостиной никто не двигался.
Женщина на другом конце провода назвала имя сотрудницы архива и попросила приехать утром. Я записала адрес на обороте детского рисунка, который лежал у меня в сумке.
— Это может быть ошибка? — спросила я.
— Может. Но подпись принадлежит человеку, который не имел права входить в архив.
Я закончила разговор и подняла глаза.
Маркус стоял у ёлки. На ветке рядом с его плечом висела стеклянная звезда, внутри которой застряла маленькая трещина. Он смотрел не на меня, а на Оливию.
— У кого другое свидетельство? — спросил он.
— Я не знаю.
— Кеша, я поеду с тобой.
— Нет.
Он кивнул, будто ожидал отказа.
— Тогда я буду ждать ответа.
— Ты восемь лет ждал, что ответ исчезнет сам.
Маркус опустил голову.
Патриция резко выпрямилась.
— Кеша, ты не понимаешь, что это значит. Если в документах ошибка, детям придётся проходить повторную регистрацию. Начнутся вопросы. Газеты узнают.
— Тебя беспокоят газеты?
— Я беспокоюсь о семье.
— Нет. Ты беспокоишься о фамилии.
Томас закрыл нотариальный журнал.
— Патриция, завтра я передам копии Генри Кеше. Все копии.
Она посмотрела на него так, будто хотела разбить этот журнал о камин.
— Ты обещал Генри молчать.
— До тех пор, пока молчание защищало детей. Теперь оно защищает только тебя.
Это был первый поворот, которого я не ожидала. Генри не просто пытался предупредить меня. Он собирал доказательства против собственной жены и оставил их на случай, если она снова начнёт управлять судьбой сына.
Но оставался вопрос архива.
Утром я приехала в клинику одна. Не потому, что хотела скрыть правду от детей, а потому, что не собиралась заставлять их присутствовать при разговоре взрослых.
Заведующую архивом звали Мэри Эллис. Она положила на стол четыре папки и надела очки.
— Здесь всё совпадает, — сказала она. — Четверо детей, одна мать, один отец.
Я почувствовала, как у меня разжались плечи.
— А запись под другим отчеством?
Мэри достала пятую страницу.
— Это не другой ребёнок. Это исправление, внесённое через три дня после родов. В графе отца сначала стояло «не установлен». Потом кто-то вписал «Рейнольдс, Маркус», но сделал это чужой рукой.
— Зачем?
Мэри перевернула лист.
На обороте стояла подпись Патриции и дата.
Я не сразу поняла смысл.
— Она пыталась признать детей от имени Маркуса?
— Нет, — сказала Мэри. — Она пыталась забрать копии свидетельств. Но один ребёнок уже был зарегистрирован в другом округе. Поэтому она внесла изменения, чтобы получить доступ ко всем четырём записям.
— Для чего?
Мэри посмотрела на меня.
— В тот же месяц Патриция подавала документы на семейный фонд. В нём было условие: если у Маркуса появятся дети, управление частью акций перейдёт им. Она хотела контролировать фонд до их совершеннолетия.
Я закрыла глаза.
Вот зачем был нужен ужин.
Патриция не хотела просто унизить меня. Она хотела убедиться, что дети существуют, увидеть их своими глазами и понять, можно ли использовать их появление в борьбе за состояние Генри.
Но это была ещё не вся правда.
В кабинете Мэри зазвонил мой телефон. Маркус стоял на парковке и ждал.
— Кеша, — сказал он, когда я вышла, — мама хочет встретиться с детьми.
— А дети хотят?
Он посмотрел на папку в моих руках.
— Ной сказал, что хочет узнать, умею ли я играть в хоккей. Итан спросил, почему я не приходил. София попросила показать ей старый поезд в гостиной. А Оливия сказала, что сначала я должен ответить на один вопрос.
— Какой?
Маркус сглотнул.
— Она спросила, почему я бросил тебя, если любил.
Я увидела, как он достал из кармана маленькую металлическую шайбу. Наверное, Ной оставил её в доме.
— И что ты ответил?
— Что я испугался. Но это не оправдание.
Он протянул шайбу мне.
— Я хочу сказать им правду сам.
— Сказать правду — не значит стать отцом.
— Я знаю.
— Ты ничего не знаешь о них.
— Тогда позволь мне узнать.
Я долго смотрела на человека, который когда-то ушёл, оставив на белой скатерти пятно остывшего кофе. Во мне не было прежней надежды. Но рядом с ним теперь стояли не мои воспоминания, а четыре живых ребёнка, которым нельзя было отдавать право решать чужую вину.
— Один час, — сказала я. — В общественном месте. Без Патриции.
Маркус кивнул.
Потом спросил:
— А ты будешь рядом?
— Да. Но говорить будешь ты.
Мы встретились в маленьком спортивном зале при школе. Ной принёс шайбу, Итан — список вопросов, София держала зайца, а Оливия сидела напротив Маркуса, положив ладони на колени.
— Начинай, — сказала я.
Маркус сел на скамью. Он выглядел так, будто предпочёл бы любой деловой разговор этому.
— Я ваш отец, — сказал он.
— Это мы уже поняли, — ответила Оливия.
Ной наклонился вперёд.
— Почему ты не знал?
Маркус посмотрел на меня, но я не подсказала.
— Потому что поверил вранью. И потому что сам не захотел проверять.
Итан нахмурился.
— Ты думал, мы плохие?
— Нет. Я думал только о себе.
София протянула ему плюшевого зайца.
— Подержи. У тебя руки дрожат.
Маркус взял игрушку обеими руками. Его лицо изменилось, но он не стал плакать и не попросил прощения у детей. Он просто сидел и отвечал на каждый вопрос.
На вопрос о том, почему не пришёл к нам, он ответил:
— Потому что был трусом.
На вопрос о бабушке — что она скрыла письма и документы.
На мой вопрос он ответил не сразу:
— Я не могу вернуть тебе восемь лет. Но могу перестать требовать, чтобы ты верила мне на слово.
Это было единственное честное обещание, которое он произнёс за весь день.
Патриция приехала позже. Она принесла четыре одинаковые коробки с подарками, но дети не бросились к ней. Оливия встала перед братьями и сестрой.
— Ты хотела забрать наши бумаги?
Патриция сжала ремешок сумки.
— Я хотела защитить имущество семьи.
— Мы не имущество, — сказала София.
Патриция посмотрела на неё и будто состарилась за одну секунду.
— Я знаю.
— Нет, — спокойно возразил Ной. — Если бы знала, не прятала бы нас.
Патриция поставила коробки на пол.
— Генри оставил фонд детям. Я боялась, что Маркус всё потеряет, если станет отцом. Я думала, что удержу компанию, пока он не образумится.
— И поэтому уничтожила письма? — спросила я.
— Я не уничтожила. Я спрятала их.
— На восемь лет.
Она закрыла глаза.
Маркус поднялся.
— Мама, ты больше не имеешь права распоряжаться фондом. Томас уже сообщил совету попечителей.
— Ты отнимаешь у меня всё?
— Нет. Ты сама поставила себя туда, где больше никто не может тебе доверять.
Он не кричал. От этого его слова звучали тяжелее.
Патриция посмотрела на детей.
— Они всё равно Рейнольсды.
— Они мои дети, — сказала я. — Их фамилия не даёт тебе права на них.
Через неделю фонд перешёл под независимое управление. Деньги не достались ни мне, ни Маркусу: их направили на образование детей, а решения принимали трое попечителей, среди которых был Томас. Патриция потеряла контроль над акциями, домом и семейным именем в деловых кругах. Но я не стала добиваться её наказания. Мне было достаточно того, что она больше не могла прятать правду.
Клара вернула Маркусу кольцо и отказалась от свадьбы. Она не стала его врагом. Просто сказала, что не хочет строить семью рядом с человеком, который ещё должен научиться быть честным.
Маркус начал приходить к детям каждую субботу. Иногда они разрешали ему играть. Иногда просили уйти раньше. Он не спорил. Он учился.
Однажды Ной бросил ему шайбу и крикнул:
— Папа, лови!
Маркус поймал её у самой стены.
Я стояла у скамьи и видела, как он замер, словно это короткое слово было тяжелее всех документов, писем и признаний.
Оливия подошла ко мне.
— Мама, он теперь останется?
Я посмотрела на Маркуса. Он не обещал. Не клялся. Просто возвращал шайбу Ною и ждал следующего броска.
— Это решать не мне, — сказала я. — Но если он будет приходить, ты сама решишь, кем он станет.
Оливия подумала и кивнула.
Потом взяла меня за руку и повела к детям. На полу спортивного зала блестела металлическая шайба, а в руках Маркуса впервые была не коробка с кольцом и не чужое письмо.
Он держал то, что ему доверили дети.
— Папа, не промахнись! — крикнул Ной.
Маркус улыбнулся и ответил:
— Больше не промахнусь.
Пропустили начало?
