ЧАСТЬ 4
Марта не договорила, потому что в этот момент за окнами вспыхнули фары автомобиля. Коди подхватил меня под локти, а мама уже звонила в приёмное отделение.
— Кто приказал изменить карту? — спросила я, стараясь не сгибаться от боли.
Марта сжала журнал у груди.
— Сначала больница. Потом ребёнок. Мы узнаем всё, когда ты будешь в безопасности.
— Нет, — сказал Коди. — Она имеет право знать.
Он помог мне пройти к машине. Вивьен осталась у стола, бледная, с зажатой в руке поддельной формой.
— Коди, — крикнула она, — если ты увезёшь её, ты потеряешь всё!
Он даже не обернулся.
В приёмном отделении было жарко и пахло антисептиком. Часы над стойкой показывали девять двадцать семь. Медсестра прикрепила к моему запястью бумажный браслет, а врач велел Коди ждать за дверью.
— Он остаётся со мной, — сказала я.
— Молли, вам нужна срочная процедура. Решать будете вы.
Коди наклонился ко мне.
— Я здесь.
— Если со мной что-то случится…
— Не заканчивай.
— Пообещай, что не позволишь им назвать нашего ребёнка ошибкой.
Он прижался лбом к моему лбу.
— Я никому не позволю забрать у нас его имя.
Врач увёз меня в операционную. Последнее, что я увидела перед закрывающимися створками, была его рука с маленькой серебряной коробочкой. Он поднял её, словно обещал вернуть мне не вещь, а возможность самой рассказать о нашей семье.
Операция длилась сорок минут.
Когда я очнулась, первым услышала голос Коди.
— Молли, открой глаза. Я не умею говорить тихо, поэтому просто знай: малыш держится.
Я улыбнулась, хотя губы пересохли.
— А я?
— Ты тоже.
Врач сообщила, что опасность миновала, но беременность останется сложной. Мне придётся регулярно наблюдаться и отказаться от работы на ближайшее время. Я посмотрела на Коди.
— Ты расстроен?
— Я расстроен только тем, что нельзя заставить тебя лежать неподвижно силой взгляда.
Он попытался улыбнуться, но я увидела, как он сжимает край стула.
— Ты испугался.
— Очень.
— А Вивьен?
— Её отстранили от работы. Комиссия получила журнал Марты и настоящие записи врача.
Я ждала, что почувствую торжество. Но внутри было только тяжёлое облегчение.
Утром Марта пришла в палату с папкой. Она выглядела так, будто не спала всю ночь.
— Я должна рассказать вам всё, — сказала она.
Коди встал.
— Говорите.
Марта открыла последнюю страницу журнала.
— Вивьен не была главным человеком. Она подделала подпись и изменила запись, но распоряжение пришло от доктора Эдгара Холта. Он хотел скрыть собственную ошибку.
— Какую ошибку? — спросила я.
— Во время вашей операции он повредил сосуд. Из-за этого возникло кровотечение и начались осложнения. Он боялся потерять лицензию и записал в карте, будто вы добровольно согласились на процедуру с эмбрионом. Тогда ваши симптомы можно было списать на последствия лечения.
Коди сжал кулаки.
— Он знал, что Молли может умереть?
— Он знал, что дело почти дошло до этого.
Я закрыла глаза.
Мне казалось, что больница снова пахнет железом и холодным светом. Я вспомнила слова врача: «Вам лучше не надеяться на беременность». Я годами думала, что моё тело меня подвело. Оказалось, кто-то просто спрятал свою вину внутри моей медицинской карты.
Через два часа доктор Холт пришёл в палату.
Он снял очки и держал их обеими руками.
— Я не буду оправдываться, — сказал он.
— Это удобно, — ответила я. — Можно не оправдываться и всё равно просить прощения.
— Я испугался.
— Испугались не вы. Испугалась я. Каждый раз, когда просыпалась от боли. Каждый раз, когда думала, что никогда не стану матерью.
Он опустил взгляд.
— Я готов подписать признание и оплатить лечение.
— Мне не нужно ваше великодушие.
— Тогда чего вы хотите?
Я посмотрела на папку.
— Чтобы в моей карте появилась правда. Не исправление карандашом. Не новая версия. Полная запись о том, что произошло.
Доктор кивнул.
— Будет сделано.
— И чтобы Марта не потеряла работу за то, что сохранила журнал.
— Она не потеряет.
Коди шагнул ближе.
— А Вивьен?
Доктор тяжело выдохнул.
— Её поступок тоже будет рассмотрен комиссией.
Вивьен пришла вечером.
Она стояла у двери палаты, но не входила, пока я не кивнула.
В руках у неё не было ни папки, ни поддельных документов. Только маленький бумажный пакет.
— Что там? — спросила я.
— Мои лекарства. Я начала лечение, но решила, что не имею права просить вас сочувствовать.
Коди встал между нами.
— Вам лучше уйти.
— Я знаю, — сказала Вивьен. — Но сначала хотела вернуть это.
Она положила на стол мой снимок из коробочки. Я не заметила, что он выпал вместе с документами.
— Я нашла его в сумке, когда брала папку, — объяснила она. — На обороте написано: «Коди — первому».
Я забрала снимок.
— Вы могли уничтожить его.
— Могла.
— Почему не уничтожили?
Вивьен посмотрела на мой живот.
— Потому что поняла: я так сильно хотела стать матерью, что начала считать чужого ребёнка своим шансом. А потом увидела эту фотографию и поняла, что вы уже любите его. Не как награду. Как человека.
Коди ответил холодно:
— Понимание не отменяет того, что вы сделали.
— Я знаю. Поэтому я подписала заявление комиссии и передала им все письма Холта.
Я вскинула глаза.
— Какие письма?
— Он писал мне, что вы никогда не узнаете правду, если я буду придерживаться его версии. Я сохранила их, чтобы однажды заставить его помочь мне. Теперь они помогут вам.
Это был поворот, которого я не ждала: Вивьен не искала прощения. Она отдала единственный рычаг, который мог спасти её от последствий.
— Вам всё равно придётся отвечать за подделку, — сказала я.
— Да.
— И вы можете потерять клинику.
— Я уже потеряла больше. Я потеряла право думать, что желание ребёнка оправдывает любой поступок.
После её ухода Коди сел рядом с моей кроватью.
— Ты хочешь, чтобы я ушёл? — спросил он.
— Почему ты спрашиваешь?
— Потому что я тоже скрывал правду. Я думал, что защищаю тебя, когда ходил в клинику один. Но молчание не стало защитой. Оно стало стеной между нами.
Я провела пальцами по его запястью.
— Я злюсь на тебя.
— Знаю.
— И всё ещё люблю.
Он закрыл глаза.
— Этого мне достаточно, чтобы заслужить остальное.
— Не говори красивых слов.
— Тогда дай мне работу.
— Какую?
— Каждый раз, когда тебе страшно, говорить правду. Даже если она ужасная. Даже если я не смогу сразу её исправить.
Я кивнула.
— Это будет труднее, чем ухаживать за лошадьми.
— Лошади хотя бы не задают вопросов.
Я рассмеялась, и боль отозвалась под рёбрами. Коди тут же вскочил, но я удержала его за руку.
— Не пугайся каждого звука.
— Не обещаю.
Через несколько дней врач разрешил мне ненадолго встать. Коди принёс в палату ту самую серебряную коробочку.
— Теперь ты можешь открыть её сама, — сказал он.
Внутри лежал снимок первого обследования. На чёрно-белом пятнышке почти ничего нельзя было разглядеть, но врач отметил сердцебиение.
Я перевернула фотографию.
На обороте по-прежнему стояли мои слова: «Коди — первому».
Он улыбнулся.
— Я всё-таки узнал первым.
— Нет, — ответила я. — Первым узнал тот, кто бился внутри меня.
Коди положил ладонь мне на живот. В коридоре звякнула тележка, за стеной кто-то позвал медсестру, а на аппарате рядом с кроватью мерно мигнул зелёный огонёк.
Я прижала снимок к груди.
— Слышишь, малыш? Папа уже хвастается.
Коди наклонился к моему животу и прошептал:
— Я просто хотел, чтобы ты пришёл к нам без чужой лжи.
И в ответ из маленького динамика донёсся быстрый, упрямый стук.


