ЧАСТЬ 4
…— Какое распоряжение? — спросила я.
Голос доктора Вейла оборвался.
Виктор медленно повернулся к стеклу палаты. Его лицо было уже не лицом хозяина города, которого боялись водители, портовые рабочие и люди в дорогих костюмах. Передо мной стоял человек, у которого отнимали не деньги, а заранее придуманное будущее.
— Вейл, положи трубку, — сказал он.
— Я больше не могу, Виктор.
— Ты подписал договор.
— А ты подписал приказ.
Томас включил запись разговора на громкой связи не для того, чтобы поймать Виктора на словах, а чтобы все услышали правду прямо сейчас. Доктор Вейл говорил сбивчиво, торопливо, будто пытался выскочить из горящего здания.
— Ты привёз мне заключения и сказал, что жена должна выглядеть нестабильной. Ты оплатил обследования, консультации и поддельную подпись. Я не знал, что ты увеличишь ей дозу препарата.
— Я ничего не увеличивал, — прошипел Виктор.
— Тогда почему твой помощник принёс мне упаковку с твоими отпечатками?
Селена закрыла глаза.
Томас посмотрел на неё.
— Ты знала о лекарствах?
— Я знала только, что Виктор хотел напугать Елену и заставить её подписать доверенность, — прошептала она. — Я думала, после этого он даст ей уйти.
— И поэтому ответила на её звонок? — спросила я.
Селена подошла к стеклу. На ней всё ещё была белая рубашка Виктора. Один рукав намок от дождя, а на воротнике расплылось пятно от её туши.
— Я хотела сделать ей больно, — сказала она. — Хотела, чтобы она поняла, что проиграла. Но я не знала, что она умирает.
— Ты услышала мой голос.
— Да.
— И всё равно сказала, что он не хочет со мной разговаривать.
Селена прижала ладонь к стеклу.
— Я буду помнить это до конца жизни.
Я отвернулась. Прощать её в тот момент я не могла. Но ненавидеть было слишком легко. Настоящая причина случившегося стояла в коридоре и пыталась понять, как спасти не меня, а остатки своей власти.
— Доктор Вейл, что отправлено в банк? — спросил Томас.
— Письмо Виктора. Он распорядился заморозить все счета, если Елена будет признана недееспособной. Но в приложении к договору есть условие, о котором он не знал.
Виктор резко поднял голову.
— Какое ещё условие?
— Компания принадлежит не тебе.
Он шагнул к телефону.
— Замолчи.
— Она принадлежит Елене. Всегда принадлежала. Её мать создала фонд, а Елена внесла туда первые деньги от продажи своей доли в издательстве. Ты получил право управлять активами только до тех пор, пока не нарушишь доверие бенефициара.
Я почувствовала, как под кожей снова разливается слабость, но теперь это была не боль. Это было понимание.
Виктор не построил империю с нуля. Он вошёл в мою семью, получил доступ к моим деньгам, а потом переписал историю так, чтобы я сама стала в ней беспомощной женщиной рядом с великим мужчиной.
— Почему ты молчал все эти годы? — спросила я Томаса.
Он опустил глаза.
— Потому что боялся. А ещё потому, что думал: если буду рядом, смогу не дать ему перейти последнюю черту.
— Ты позволил ему дойти до больницы.
— Да.
Его честность оказалась тяжелее оправданий.
В коридоре появился заведующий отделением вместе с двумя сотрудниками службы безопасности больницы. Никто не кричал и не хватал Виктора. Ему просто сообщили, что покидать здание нельзя до приезда представителей банка и независимой медицинской комиссии.
Он усмехнулся.
— Вы думаете, бумажки остановят меня?
— Нет, — ответила я. — Тебя остановит то, что ты больше не можешь распоряжаться ими один.
Виктор посмотрел на меня через стекло.
— Елена, я делал это ради нас.
— Ради нас ты подделал подпись моей умершей матери?
— Я спасал всё, что мы построили.
— Ты спасал только своё право называть это своим.
Он впервые за весь вечер выглядел не злым, а потерянным. Не потому, что понял мою боль. Потому что понял: деньги, люди и страх больше не закрывают ему путь к последствиям.
Но настоящий поворот ждал меня в палате.
Доктор Мара принесла мне тонкую папку с медицинским заключением. Под ним стояла её подпись и подпись независимого токсиколога. Передозировка была зафиксирована, но прямого доказательства, что именно Виктор положил таблетки, не существовало.
— Я могу подтвердить только то, что вижу, — сказала она. — Остальное должны установить специалисты.
Я кивнула.
— Мне не нужно, чтобы вы подтверждали мою месть. Мне нужно, чтобы вы подтвердили, что я не придумала это.
— Вы не придумали.
Эти четыре слова стали первым настоящим подарком за тот день.
Николас приехал в больницу ночью. Он был похож на Виктора в молодости: тот же разрез глаз, та же привычка сжимать кулак, когда страшно. Но в руках он держал не оружие и не деньги, а тонкую металлическую коробку с портовым номером.
— Папа хотел, чтобы я вывез её на корабле, — сказал он.
— Что именно?
Николас открыл коробку. Внутри лежали письма моей матери, старый договор и фотография, на которой мы с Виктором стояли у входа в первое здание компании. На обороте материнским почерком было написано: «Елена должна знать, что это её дело, даже если однажды ей внушат обратное».
Николас протянул мне письмо.
— Я нашёл его неделю назад. Отец узнал, что Виктор собирается признать тебя недееспособной. Он не пришёл раньше, потому что Виктор пригрозил отправить его в тюрьму за старые перевозки.
— Почему ты всё-таки пришёл?
— Потому что услышал, как он сказал, что ты скоро ничего не будешь помнить.
Я посмотрела на юношу и поняла, что он тоже был пленником этой семьи. Виктор держал его страхом, как держал меня ложью, а Томаса — виной.
— Ты можешь забрать себе долю, — сказала я.
Николас покачал головой.
— Я хочу только, чтобы отец больше никого не мог использовать.
Утром представители банка открыли документы. Доверенность Виктора аннулировали. Управление компанией временно перешло к независимому совету, который я сама выбрала из людей, не связанных с ним. Счета заморозили не из-за громкого имени Виктора, а потому что его собственная подпись стала основанием для проверки всех переводов.
Селена пришла ко мне перед выпиской. Она принесла не цветы, а маленький пакет с вещами, которые я оставила в квартире: паспорт, часы и латунный колокольчик с кухонной полки.
— Я не прошу прощения, — сказала она.
— Почему?
— Потому что пока не заслужила его.
Я взяла колокольчик. На металле осталась вмятина от падения.
— Тогда сделай что-нибудь полезное.
— Что?
— Расскажи всё, что знаешь. Не мне. Тем, кто будет проверять документы.
Она кивнула.
— Я расскажу.
Виктору не пришлось терять всё за один день. Он терял это постепенно, когда люди перестали отвечать ему без разрешения, когда счета перестали открываться одним звонком, когда его имя больше не означало безопасность для тех, кто стоял рядом.
Главное он потерял в кабинете банка, когда увидел на экране первую строку нового распоряжения: «Елена Романо — единственный управляющий бенефициар».
Он позвонил мне оттуда.
— Ты действительно заберёшь компанию?
Я долго смотрела на телефон.
— Я заберу только то, что ты пытался у меня отнять.
— А что будет со мной?
— Это впервые зависит не от меня.
Я отключила вызов.
Через два дня я вернулась в пентхаус не одна. Со мной были Николас, Томас и доктор Мара. На кухне всё оставалось почти так же: холодный мрамор, пустая тарелка с золотой каймой и след, который оставил мой сломанный ноготь.
Николас поставил на стол металлическую коробку.
Томас разложил документы.
Доктор Мара проверила мои таблетки и убрала их в прозрачный контейнер с замком.
Я повесила латунный колокольчик обратно на полку.
Он тихо звякнул, когда я коснулась его пальцем.
Николас поднял голову.
— Мама, а что теперь будет с названием компании?
Я посмотрела на фотографию, где Виктор ещё улыбался рядом со мной, уверенный, что сумел присвоить даже мою память.
— Оно останется прежним, — ответила я. — Но подпись под ним будет моей.
И латунный колокольчик снова звякнул — уже не как сигнал тревоги, а как объявление о начале заседания, на котором Виктор Романо больше не имел права голоса.
Пропустили начало?
