ЧАСТЬ 4
…— Кому ещё оно отправлено? — спросила я.
Директор консерватории ответил из телефона:
— В совет фонда, в пресс-службу и двум журналистам. Но есть кое-что хуже. Письмо было отправлено с вашего электронного ключа.
В гримёрной стало тесно от чужого дыхания.
Элеонора взяла телефон.
— Пришлите нам копию заголовков письма и историю входа. Немедленно.
— Уже отправляю.
Связь оборвалась.
Ванесса отступила к туалетному столику. Из-под её каблука выскочила маленькая серебряная скрепка и покатилась по мрамору.
Я смотрела на неё и вдруг вспомнила утро. Ванесса стояла у моего письменного стола, хотя обычно даже не заходила в мою комнату. Она сказала, что ищет зарядное устройство. На столе тогда лежал ключ от защищённой почты фонда — металлическая пластина с рельефными зубцами, которую Элеонора выдала мне для подтверждения заявок.
— Ты брала мой ключ? — спросила я.
— Нет.
— Ванесса.
Она сжала плечи.
Мама резко вмешалась:
— Хватит давить на неё. Она совершила глупость, а не преступление.
Элеонора повернулась к матери.
— Подделка подписи и использование защищённого ключа — не глупость.
— Вы не понимаете, — сказала мама. — Ванесса должна была попасть в консерваторию. Ей обещали место, если она принесёт подтверждение от Клэр. Она не справлялась с прослушиваниями, а её отец отказался платить за подготовку.
— Отец не отказался, — тихо произнесла Ванесса. — Он сказал, что больше не будет оплачивать ложь.
Эта фраза изменила выражение лица матери. Она отвернулась, но было поздно.
— Это ты написала письмо, — сказала я.
Мама посмотрела на меня.
— Я хотела, чтобы она получила хотя бы один шанс.
— И решила отнять его у меня.
— У тебя всё было. Слава, грант, Страдивари. У неё — только я.
Я взглянула на сломанный футляр с дедушкиной скрипкой. Только я? Ванесса сама выбрала, что сделать с этой единственной поддержкой.
Томас передал Элеоноре планшет. На экране появилась история входа. Ключ использовали в 16:42, когда я уже была на репетиции. Устройство находилось не в гримёрной, а в служебном кабинете фонда.
— Кто был там? — спросила я.
Томас пролистал список.
— Ваша мама. И Ванесса.
Ванесса закрыла лицо руками.
— Я не знала, что мама отправит письмо. Она сказала, что просто откроет форму.
— Но ты принесла брошь, взяла платье и сломала мою скрипку, — сказала я. — Что именно ты считала случайностью?
Она подняла голову.
— Я боялась, что если ты выступишь, меня больше никогда не заметят.
Это была первая честная фраза за весь вечер. От неё не стало легче.
Элеонора положила передо мной бланк.
— Я могу аннулировать заявку Ванессы и передать материалы в колледжи. Могу также закрыть вашу кандидатуру, пока совет не разберётся.
Я взяла ручку.
Мама выдохнула:
— Клэр, умоляю, не губи её.
Я подписала заявление о том, что письмо и запись были подделаны, а брошь найдена у Ванессы. Затем дописала отдельное условие.
— Ванесса должна сама рассказать правду совету. Не наедине с матерью, не в письме от моего имени. На открытом заседании фонда. И вернуть каждый доллар, который потратила на поддельную заявку.
— У меня нет таких денег, — прошептала она.
— Тогда будешь работать в мастерской фонда. Столько, сколько потребуется. Не ради наказания. Ради того, чтобы научиться стоять рядом с чужим талантом и не пытаться его сломать.
Элеонора внимательно прочитала условие.
— Вы готовы поручиться за неё?
Я посмотрела на сестру.
— Я готова поручиться только за то, что она скажет правду и выполнит всё до конца.
Через час мы сидели в малом зале фонда. За длинным столом собрались члены совета, директор консерватории и несколько журналистов. Ванесса стояла у микрофона в моём изумрудном платье. Булавка у талии впилась ей в бок, но она не поправляла ткань.
— Я использовала имя Клэр, — сказала она. — Я отправила запись, которую она не делала. Я взяла брошь без разрешения и позволила матери думать, что разрушенная скрипка остановит её выступление.
Мама сидела в стороне, сжимая сумку обеими руками.
— Я тоже подписывала письма, — произнесла она. — И я сломала не скрипку. Это сделала Ванесса. Но я много лет учила её, что всё, чего хочет Клэр, можно у неё забрать.
В зале никто не зашевелился.
Директор консерватории отменил письмо о моём исключении. Элеонора сохранила за мной грант, но убрала моё имя из рекламной кампании до завершения проверки. Это было справедливо. Я не хотела, чтобы мою победу снова превращали в семейный спектакль.
Ванессе разрешили пройти новое прослушивание через год — без моей рекомендации, без льгот и без права скрывать прошлое. Она приняла условия. Мама уехала из города к отцу Ванессы, и их разговоры больше не касались моих вещей.
Утром после концерта я отнесла дедушкину скрипку мастеру. Ремонт занял несколько недель и стоил почти столько же, сколько её прежняя оценка. Страдивари пришлось вернуть фонду сразу после проверки, но Элеонора разрешила мне снова пользоваться им для концертов.
Ванесса пришла в мастерскую в простой рабочей рубашке. В руках она держала коробку с новыми колками для моей скрипки.
— Я заработала на них сама, — сказала она.
— Я знаю.
— Можно я останусь и помогу мастеру?
Я посмотрела на её ладони. Под ногтями у неё была древесная пыль, а на большом пальце — свежий порез.
— Помогай не мне, — ответила я. — Помогай ему. И не трогай чужие инструменты без разрешения.
Она кивнула.
— Клэр… ты всё равно хочешь, чтобы я когда-нибудь играла?
Я провела смычком по струне, которую мастер уже натянул. Нота вышла хриплой, но живой.
— Я хочу, чтобы ты играла свою музыку. Не мою.
Через несколько дней Ванесса вернула мне платье. Она принесла его в чехле, вычистила следы пудры и вынула все булавки. На внутренней подкладке осталась крошечная дырочка.
Я не стала её зашивать.
Перед следующим концертом я прикрепила платье к плечикам и увидела этот маленький разрыв. Он напомнил мне не о том, что сестра пыталась отнять, а о том, сколько людей в тот вечер наконец перестали притворяться.
Потом я открыла футляр дедушкиной скрипки. Мастер заменил сломанную крышку, но тонкая линия ремонта всё ещё проходила по дереву, как шрам.
Из соседней комнаты донёсся неровный звук — Ванесса пыталась взять первую гамму на ученическом инструменте фонда.
Она ошиблась.
Я не остановила её.
Вместо этого подняла смычок и сыграла вторую ноту — ту, которая должна была привести её обратно к первой.
Пропустили начало?




