ЧАСТЬ 4
…Я приложила телефон к уху.
— Оля Сергеевна? — спросил мужской голос. — Мы получили распоряжение о блокировке всех операций по счёту и переводе средств на специальный счёт получателя содержания.
— Кто его подал?
— Ваша свекровь. Но есть важная деталь. Распоряжение подписано восемь лет назад и заверено нотариусом.
Я посмотрела на Галину Аркадьевну.
Она сидела неподвижно, положив ладони на красную папку.
— Вы знали, что деньги можно вернуть?
— Знала, — сказала она. — Но хотела понять, кто останется рядом, если денег не будет.
Кирилл отвернулся.
— Мама, это жестоко.
— Жестоко было смотреть, как ты называешь её скучной, пока она меня кормила, возила к врачу и платила за лекарства. Ты приходил только тогда, когда тебе что-то требовалось.
Алина стояла у стены. Её браслет лежал на столе между нотариусом и договором.
— Кирилл, — сказала она, — ты говорил, что квартира матери почти продана.
— Я собирался всё оформить.
— Ты говорил, что Оля получит деньги за ремонт.
— Получит.
— Из каких денег?
Он не ответил.
Алина горько усмехнулась.
— Из моих, что ли? Или из денег женщины, которую ты восемь лет заставлял обслуживать мать?
Кирилл резко повернулся к ней.
— Не начинай.
— Я уже начала. Когда подписала задаток за дом, я думала, что вкладываю в нашу семью. А ты даже не сказал, что дом собираешься оформить на меня, чтобы спрятать деньги.
Галина Аркадьевна вздрогнула.
— Что значит «спрятать»?
Алина достала из сумки телефон, открыла переписку и протянула его нотариусу.
— Он писал, что если дом будет на мне, его жена ничего не сможет потребовать. Я не понимала, о чём он. Думала, он говорит о квартире Оли.
Кирилл побледнел.
— Ты рылась в моём телефоне?
— Я искала подтверждение брони участка. Нашла другое.
Нотариус прочитал сообщение и положил телефон экраном вниз.
— Это уже не спор о семейных расходах.
Я не хотела видеть, как Кирилл рушится. Правда не сделала меня счастливее. Она просто перестала быть моей обязанностью.
— Алина, — сказал он, — я любил тебя.
— Нет. Ты любил возможность начать всё с чистого листа, не заплатив за старый.
Она сняла с пальца тонкое кольцо и положила рядом с браслетом.
— Задаток я верну покупателю участка. Дом мне не нужен.
— Ты не можешь отказаться.
— Могу. Я уже отказалась от человека, который строит будущее на чужой беспомощности.
Кирилл подошёл ко мне.
— Оля, давай поговорим без них.
— Мы восемь лет говорили без них. Ты говорил, что не умеешь ездить к матери, что у тебя давление, что я дипломат. Я верила, потому что проще было купить правильный кефир, чем признать: ты просто не хочешь быть сыном.
— Я помогал деньгами.
— Ты платил мне, чтобы не видеть её.
Эта фраза ударила его сильнее, чем крик.
Галина Аркадьевна открыла красную папку и достала лист, сложенный вчетверо.
— Это письмо я написала в тот день, когда Оля впервые пришла ко мне после свадьбы. Я хотела отдать его тогда, но испугалась.
Она протянула лист мне.
Бумага пахла пылью и мятными каплями. Почерк был неровным.
«Если ты когда-нибудь решишь уйти, уходи без чувства вины. Квартира твоя. Деньги твои. Моё содержание — не плата за любовь. Кирилл обещал заботиться обо мне, но обещания его быстро заканчиваются».
Я перечитала последние строки дважды.
— Почему вы не отдали его мне?
— Потому что мне было стыдно. Я сама научила сына считать людей удобными и неудобными. Тебя назвала удобной. Потом поняла, что ты единственная была рядом не ради выгоды.
В комнате стало тесно от всех непрожитых слов.
Я посмотрела на папку с чеками.
— Я не хочу вашей квартиры.
Галина Аркадьевна нахмурилась.
— Она уже твоя по договору.
— Тогда оформим её так, чтобы вы могли жить там до конца. Без Кирилла. Без Алины. С вашим правом на комнату и деньги на лечение.
— А ты?
— Я буду приезжать, если захочу. Не потому, что обязана. И не по четвергам по расписанию.
Она долго смотрела на меня, потом кивнула.
— Можно я попрошу тебя об одной вещи?
— Какой?
— В следующий раз купи тот хлеб. Бородинский. Ненарезанный.
У меня защипало глаза.
— Куплю.
Кирилл стоял возле стола, а рядом с ним лежала кофеварка, которую он зачем-то принёс с собой и поставил в кабинете нотариуса, будто даже в день краха не мог отказаться от привычки забирать всё полезное.
— Оля, я верну деньги, — сказал он.
— Вернёшь. По расписанию, которое составит бухгалтер.
— А потом мы сможем хотя бы нормально общаться?
Я посмотрела на его голубую рубашку. Когда-то я выбирала ему такие вещи и спрашивала, не молодит ли цвет. Теперь рубашка казалась чужой.
— Когда ты научишься приходить к матери не с предложением о продаже, а с пакетом лекарств, тогда и поговорим.
Он кивнул.
Это не было раскаянием. Но это был первый поступок, который не требовал от меня ничего.
Через час нотариус отменил сделку. Банк заблокировал перевод. Алина сама отправила покупателю участка уведомление об отказе и вернула ему задаток из своих накоплений. Она не стала ждать, пока Кирилл «всё объяснит».
Вера Павловна убрала копии в сумку.
— Теперь вы понимаете, почему я заговорила?
— Понимаю, — сказала я. — Вы тоже когда-то молчали.
— Да. И видела, как моя соседка каждый четверг ждёт невестку, потому что сын снова не приехал.
Галина Аркадьевна сжала мою руку.
— Оля, я ведь правда была ужасной свекровью.
— Были.
Она вздрогнула.
— Но вы можете стать другой матерью. Хотя бы для себя.
В тот вечер я заехала в магазин. В корзине лежали кефир, батарейки, лекарство от давления и ненарезанный бородинский хлеб.
Телефон завибрировал. Сообщение пришло от Кирилла: «Я завтра приеду к маме. Сам».
Я не стала отвечать.
У кассы Галина Аркадьевна позвонила мне сама.
— Оленька, ты хлеб взяла?
— Взяла.
— Тогда приезжай не в четверг. Приезжай, когда будет удобно.
Я улыбнулась, глядя на буханку в бумажном пакете.
— Хорошо. Но чай будете заваривать сами.
На том конце повисла пауза.
Потом она рассмеялась — неловко, непривычно, почти по-девичьи.
— Договорились.
А за окном курьер нёс к её подъезду не букет и не глянцевый буклет, а маленький бумажный пакет с лекарствами. На нём было написано одно имя: «Кирилл».
