ЧАСТЬ 4
— Какой задаток? — спросил я.
Томас достал из папки ещё один лист. На нём стояла дата, сумма и подпись Дайан. Рядом была прикреплена копия моей подписи.
Я узнал её сразу.
Это была моя подпись на доверенности.
Только я её не ставил.
— Мама, — сказал я, — где ты взяла этот документ?
Дайан сидела на краю стула. Её пальцы дрожали так сильно, что серебряный браслет бился о чашку.
— Виктор сказал, что так будет быстрее.
— Ты подделала мою подпись?
Она закрыла глаза.
— Я не думала, что всё зайдёт настолько далеко.
Реджи, стоявший у книжного шкафа, тихо выругался. Карен отвернулась к стене. Даже Элли перестала гладить зайца.
Я чувствовал не ярость. Ярость была бы проще.
Во мне поднималось что-то холодное и тяжёлое, как вода в закрытом колодце. Мать не просто забрала рисунки. Она несколько лет строила вокруг нас систему, в которой каждый секрет должен был служить её решению.
— Что будет завтра? — спросил я.
Томас ответил:
— Виктор приведёт покупателя и потребует выполнить соглашение. Если он увидит, что доверенность поддельная, начнёт давить.
— Пусть приходит.
— Дональд, — сказала Дайан, — ты не понимаешь. Если сделка сорвётся, я потеряю всё.
— Ты уже решила, что потеряют остальные.
Она подняла на меня глаза.
— Я хотела вернуть деньги отцу.
— Ты могла сказать правду.
— И что бы ты сделал? Отдал бы их Карен? А Элли? Ты всегда выбирал её.
— Потому что она ребёнок.
— А я кто?
Вопрос прозвучал неожиданно тихо.
На секунду передо мной была не женщина, которая ворвалась в мой дом, а вдова, потерявшая мужа и так и не научившаяся жить без его решений. Но жалость не могла стереть поддельную подпись.
— Ты моя мать, — сказал я. — Это не даёт тебе права распоряжаться моей жизнью.
В субботу утром к дому подъехал Виктор Лейн. Рядом с ним вышла женщина в строгом пальто, державшая папку с рекламными фотографиями. На снимках моя гостиная выглядела светлой и просторной. Комнату Элли они назвали «нейтральной детской зоной».
Меня передёрнуло.
— Господин Лейн, — сказал я, когда они подошли к крыльцу, — вы знали, что доверенность поддельная?
— Я получил документ от вашей матери.
— Это не ответ.
Он посмотрел на Дайан.
— Вы сказали, что сын согласен.
Дайан молчала.
— Она так сказала, — произнёс Виктор. — Я не обязан был проверять семейные отношения.
— Но вы обязаны были проверить подпись.
Томас передал ему заключение банка. Он заранее попросил эксперта сравнить доверенность с моей настоящей подписью в документах на дом.
Виктор прочитал первую страницу, потом вторую. Его уверенность исчезала медленно, но заметно.
— Я требую вернуть задаток, — сказал он.
— Требуйте у Дайан.
— У неё нет таких денег.
— Значит, вы оба сделали очень плохую ставку.
Виктор резко повернулся к моей матери.
— Вы сказали, что всё согласовано.
— Я думала, что смогу убедить его.
— Вы обещали мне дом.
— Это был дом моего сына.
Эта фраза повисла между ними. Даже она услышала, насколько страшно прозвучала.
Карен шагнула вперёд.
— Я верну деньги за лечение, — сказала она Виктору. — Не сразу, но верну. Мама больше ничего за меня подписывать не будет.
Дайан вскочила.
— Ты не можешь!
— Могу. Я устала быть причиной твоих решений.
Карен достала из сумки конверт и протянула его мне.
— Это письмо папы. Томас нашёл его среди банковских бумаг. Он просил передать тебе, если мама начнёт продавать дом.
Я не хотел открывать письмо при всех. Но Элли держала зайца, а её глаза были прикованы к моим рукам.
Я развернул лист.
Почерк отца был неровным, но знакомым.
«Дональд, ты будешь сердиться. Имеешь право. Но не трать жизнь на попытку доказать, что мать плохая. Она боится, что без контроля никто не останется рядом. Это не оправдание. Просто причина. Если она попросит помощи, помоги только там, где она не сможет снова решить за тебя».
Ниже стояла приписка:
«И объясни Элли, что её рисунки не были мусором. Даже тот, где я похож на картошку».
Я усмехнулся сквозь слёзы. Элли сразу поняла.
— Дедушка видел мой рисунок?
— Видел. И считал себя картошкой.
Она впервые за всё утро улыбнулась.
Дайан смотрела на письмо, будто отец снова сидел перед ней за кухонным столом.
— Он знал? — прошептала она.
— Знал о деньгах. Знал о страхе. Не знал только, насколько далеко ты зайдёшь.
— Я хотела, чтобы семья осталась вместе.
— Семья не остаётся вместе, если одного человека заставляют молчать, другого обманывают, а третьему выбрасывают память в контейнер.
Она вздрогнула.
Я не выгнал её сразу. Не потому что всё простил. Просто у каждого решения должна была быть цена, а не новая вспышка боли.
Я сказал ей, что она больше не войдёт в мой дом без приглашения. Карен забрала у неё все банковские бумаги. Томас отменил доверенность и передал документы нотариусу. Виктор отказался от сделки, потеряв задаток, потому что сам поверил обещанию, которое не проверил.
Дайан продала свои украшения и вернула часть денег на счёт Элли. Остальное мы оформили как долг Карен, без участия матери. Это была не красивая сцена примирения. Никто не обнимался. Никто не говорил, что всё забыто.
Через неделю мать пришла ко мне с коробкой. Внутри лежали рисунки Элли, аккуратно расправленные и вложенные в прозрачные файлы. Она забрала их из своего гаража, куда свалила после ремонта.
— Я не знала, куда их деть, — сказала она.
— Можно было спросить.
— Я разучилась спрашивать.
— Тогда начни с этого.
Она кивнула.
Элли вышла из комнаты с мистером Маринованным под мышкой. Заяц был чистый, но на ухе осталась маленькая коричневая отметина от контейнера.
— Бабушка, хочешь послушать дедушку?
Дайан побледнела.
— Не знаю.
— Он смешной. Там про папин лоб.
Мать посмотрела на меня.
Я не ответил за неё.
Она сама села на пол рядом с внучкой.
Элли нажала на левую лапу. Из зайца донёсся голос отца:
— Эй, Жучка. Если твой папа опять сделал вид, что умеет готовить, спрячь печенье под диваном.
Элли рассмеялась. Я тоже.
Дайан не засмеялась. Она прижала ладонь ко рту, а потом тихо сказала:
— Он всё ещё звучит так, будто сейчас войдёт.
— Он оставил достаточно, чтобы его услышали, — ответил я.
Запись щёлкнула и закончилась.
Элли подняла зайца к бабушке.
— Хочешь нажать сама?
Дайан долго смотрела на лапу. Потом осторожно коснулась её пальцем.
Из старой игрушки снова донёсся голос моего отца:
— Дайан, не выбрасывай картошку. Она всё-таки семья.
Элли захихикала.
Карен расплакалась.
А мать впервые за весь день не стала ничего исправлять, объяснять или решать. Она просто сидела на полу среди возвращённых рисунков и слушала, как мёртвый человек напоминает ей: даже картошку нельзя выбрасывать без разрешения.
Пропустили начало?


