ЧАСТЬ 4 — В первую брачную ночь муж отступил от меня на шаг, а утром мой отец потребовал немедленно аннулировать сделку

ЧАСТЬ 4

— Какой счёт? — спросила я.

В трубке зашуршало дыхание Эмили.

— Счёт фонда «Белый дуб». На нём лежат деньги, украденные у обеих семей. Я спрятала доступ к нему пять лет назад.

Джеймс посмотрел на меня.

— Где ты?
— В клинике Святой Агнессы, палата восемь. Но не приезжайте через главный вход. Отец Джеймса уже отправил туда человека.

Связь оборвалась.

В погребе стало тесно, хотя потолок был высоким. От керосина у меня защипало глаза.

— Ты знал об этом счёте? — спросила я.

— Нет.

— Но твой отец знал.

— Возможно.

— А мой отец знал о твоём отце.

Джеймс сжал челюсть.

— Поэтому они и устроили свадьбу.

Я посмотрела на разбитый футляр в его руке. Всего несколько часов назад я считала себя платой за спасение винодельни. Теперь поняла: меня использовали как ключ.

Мартин подал мне лист.

— Здесь есть ещё одна страница.

Я развернула ткань. Внизу документа стояла подпись моего отца, Ричарда Уитакера. Рядом — дата и сумма, настолько огромная, что у меня перехватило дыхание.

— Он продал не только виноградники, — сказала я.

Джеймс встал рядом.

— Он продал доступ к твоему приданому.

— У меня не было приданого.

— У тебя был траст, созданный твоей матерью. Ричард не мог снять деньги без твоего мужа.

Я посмотрела на него.

— Значит, ему нужен был именно ты.

— Да.

Это было самое страшное признание за весь день. Не потому, что Джеймс обманул меня. А потому, что он сам только сейчас понял, насколько глубоко его втянули.

Мы приехали в клинику на машине Мартина. Джеймс настоял, чтобы я осталась внутри, но я вышла вместе с ним. У дверей пахло хлоркой, мокрой шерстью и лекарствами.

В палате восемь лежала женщина с короткими тёмными волосами. Она была бледной, худой, с тонким шрамом у виска. Но это была она.

Джеймс остановился.

Эмили протянула руку.

— Прости, что заставила тебя ждать.

Он подошёл и обнял её так осторожно, будто боялся, что она рассыплется. Я отвернулась, но услышала, как он тяжело втянул воздух.

— Я похоронил тебя, — сказал он.

— Я знаю.

— Почему не вернулась?

Эмили посмотрела на меня.

— Потому что Ричард нашёл меня первым. Он сказал, что если я появлюсь, Шарлотта станет следующей заложницей этой сделки.

У меня задрожали руки.

— Ты знала обо мне?

— Я знала, что он собирается выдать тебя за Джеймса. Я пыталась остановить его, но мне нужно было сначала вернуть документы.

Джеймс резко повернулся к двери.

— Мы должны забрать Шарлотту из поместья.

— Уже поздно, — сказала Эмили. — Ричард приехал туда час назад.

Телефон Джеймса зазвонил. На экране высветилось имя моего отца.

Я ответила сама.

— Шарлотта, — произнёс Ричард, — приезжай домой. Нам нужно спокойно поговорить.

— Ты в поместье?
— Да. И Джеймс должен привезти папку с соглашением.

Я посмотрела на Джеймса. Он всё понял.

— Ты знал, что брачная папка содержит доступ к трасту, — сказала я в телефон.

На линии повисла пауза.

— Не говори глупостей.

— Тогда зачем ты забрал мой экземпляр утром после свадьбы?

Отец заговорил быстрее:

— Потому что ты ничего не понимаешь. Я спасал тебя от нищеты.

— Ты спасал свои счета.

— Я сделал то, что должен был.

Эмили закрыла глаза. Мартин выругался себе под нос.

Я почувствовала, как внутри меня что-то окончательно встало на место.

— Отец, ты всё ещё в поместье?

— Да.

— Тогда оставайся там.

Я отключилась.

Джеймс смотрел на меня.

— Мы не обязаны возвращаться туда без защиты.

— Я обязана закончить то, что началось в той спальне.

— Шарлотта…

— Ты сказал, что я сама решаю, что будет дальше. Я решила.

Мы вернулись в Харрисон-Ридж около двух часов ночи. В главном зале горел только один светильник. Ричард стоял у камина, держа в руке мой экземпляр соглашения. Рядом находился Артур Харрисон, старый, сутулый, но всё ещё опасно собранный.

— Наконец-то, — сказал отец. — Отдай папку, Джеймс.

— Эмили жива, — ответил Джеймс.

Артур побледнел.

Ричард сделал шаг назад.

— Это невозможно.

— Я сама видела её, — сказала я.

Отец посмотрел на меня с раздражением, а не с облегчением.

И именно это выдало его окончательно.

— Ты должна была оставаться послушной, — прошипел он.

Джеймс встал между нами.

— Ты использовал её, чтобы получить доступ к трасту.

— Я спасал винодельню!

— За счёт дочери?

— Она всё равно ничего не понимала.

Я взяла со стола договор. Бумага была тёплой от его ладони.

— Ты ошибся в одном, папа.

Он усмехнулся.

— В чём же?

— В том, что считал меня частью сделки.

Я разорвала лист пополам. Потом ещё раз.

Звук рвущейся бумаги оказался удивительно громким.

Ричард бросился к столу, но Джеймс перехватил его руку.

— Не трогай её.

— Ты уничтожила единственный шанс спасти нашу семью! — закричал отец.

— Нет. Я уничтожила единственный шанс спасти тебя.

Артур сел в кресло. Его лицо стало серым.

— Ричард, ты говорил, что она подпишет всё.

Я повернулась к нему.

— А вы говорили, что Эмили уехала добровольно.

Он закрыл глаза.

— Я думал, что если удержу деньги, смогу вернуть компанию.

— Вы оба думали о компаниях, — сказала я. — Никто не думал о людях.

Джеймс достал из кармана копию документа.

— Мартин уже передал нотариусу свидетельство. Эмили тоже. Счета будут заморожены до проверки. Но самое важное вы сделали сами.

Ричард посмотрел на порванный договор.

— Что ты имеешь в виду?

— Вы признались при свидетелях.

Он оглянулся. У двери стояли двое сотрудников службы безопасности поместья. Мартин позвонил им ещё в клинике, пока мы ехали. Никто не пришёл с наручниками. Никто не зачитывал приговор.

Но Ричард понял: его власть закончилась.

Утром он позвонил кредиторам и попытался заложить винодельню. Узнав о документах фонда, те отказались разговаривать с ним. Совет директоров снял его с управления. Артур передал свою долю компании Джеймсу, чтобы вернуть украденные деньги Эмили, но Джеймс не принял её себе.

Он продал часть акций и создал отдельный фонд для работников виноградников. Мартин получил землю, которую его семья обрабатывала тридцать лет. Эмили стала управляющей фонда «Белый дуб» и лично проверяла каждую выплату.

А я вернулась к отцу только один раз.

Это было в маленькой комнате для дегустаций, где он сидел среди пустых бутылок. Его костюм был помят, на столе лежал последний отчёт о долгах.

— Я могу всё исправить, — сказал он.

— Нет, — ответила я. — Ты можешь впервые назвать вещи своими именами.

Он долго смотрел на меня.

— Я боялся потерять винодельню.

— И поэтому решил потерять меня.

Отец опустил голову.

— Я любил тебя.

— Возможно. Но любовь, которой оправдывают продажу человека, всё равно становится сделкой.

Я не простила его в тот день. Но оставила ему дом, который он хотел продать первым, и деньги на лечение. Не из жалости. Потому что не хотела, чтобы моя жизнь была построена на его разрушении.

Джеймс ждал меня у оранжереи. На его ладони лежало маленькое серебряное кольцо.

— Эмили вернула его, — сказал он.

— Ты оставишь его себе?

— Нет. Она хочет, чтобы ты хранила его.

Я взяла кольцо. Оно было холодным, но уже не казалось чужим.

— А наше соглашение? — спросила я.

Джеймс достал новую папку.

— Я подготовил другой документ. Не брачный. О расторжении сделки между нашими семьями. В нём нет ни слова о том, что ты мне должна.

— И что будет между нами?

Он посмотрел на меня без привычной защиты.

— Я не знаю.

Это был первый честный ответ, который меня не испугал.

Я положила кольцо на ладонь и сказала:

— Тогда начнём с ужина. Не свадебного. Обычного.

Вечером мы вместе вошли в оранжерею. Среди горшков уже поднимались ростки базилика, мяты и розмарина. Джеймс зажёг маленькую лампу над рабочим столом.

— Ты всё ещё хочешь уйти? — спросил он.

Я посмотрела на старое кольцо, на его осторожно протянутую руку и на незаконченный список растений.

— Я хочу, чтобы это решение впервые было только моим.

— Тогда я подожду.

Я взяла карандаш и вычеркнула из списка слово «обязанность» — его там никто не писал, но оно всё равно стояло между строк.

А потом рядом с базиликом посадила жасмин.

— Завтра, — сказала я, — ты расскажешь мне всё о своей сестре.

Джеймс кивнул.

— А ты расскажешь, какой могла бы стать твоя винодельня.

В его руке серебряное кольцо тихо звякнуло о стеклянный горшок, и этот звук впервые не напоминал о потерянной женщине, а звал живых к одному столу.

Оцените статью