ЧАСТЬ 4 — Муж оставил меня одну с новорождёнными тройняшками ради «заслуженного» отдыха, но после звонка из отеля его лицо изменилось

ЧАСТЬ 4

Клиника уже получила его заявление, что он единственный доступный родитель.

Я перечитала эту строку ещё раз, хотя смысл был очевиден.

Мейсон сам указал себя единственным человеком, способным заниматься детьми. Он сделал это, чтобы получить преимущество в споре о жилье и опеке.

А теперь именно эта бумага могла спасти Майлзу зрение.

— Процедура назначена на сегодня? — спросила я.

— На три часа дня, — ответила Линда. — Врач сказал, что дальше ждать опасно.

Мейсон взглянул на часы.

— Я подпишу.

— Ты не понял, — сказала я. — Подпись нужна не только на согласии. Тебе придётся остаться рядом с ребёнком на всё время наблюдения.

— Я останусь.

— Без Джулиана. Без Клары. Без номера с видом на океан.

Его лицо дёрнулось.

— Я сказал, что останусь.

Нора усмехнулась без радости.

— Ты даже не знаешь, какие лекарства Майлз принимает.

Мейсон повернулся к ней.

— Я его отец.

— Тогда назови дату его последнего осмотра.

Он открыл рот и закрыл его.

Линда медленно убрала папку со стола.

— Брук, я должна сказать ещё кое-что. Клиника позвонила мне не случайно. Я была указана в его документах как запасной контакт. Он вписал меня, потому что не хотел, чтобы врачи звонили тебе и «мешали восстановлению».

Я посмотрела на Мейсона.

— Ты лишил меня звонка о собственном ребёнке.

— Я хотел защитить тебя от лишнего стресса.

— Нет. Ты хотел, чтобы никто не увидел, что я нужна детям, а ты — нет.

Он резко отодвинул стул.

— Хватит превращать каждую мою ошибку в преступление!

— Тогда перестань называть расчёт ошибкой.

В машине до клиники мы ехали молча. Мейсон сидел сзади рядом с автолюлькой Майлза. Ребёнок тихо сопел, а на ремешке его комбинезона был пришит маленький жёлтый тканевый кит. Я пришила его ночью, чтобы различать одежду детей в полумраке.

На парковке Мейсон попытался взять автолюльку.

— Я понесу.

— Ты знаешь, как правильно держать?

— Брук.

— Ладно. Покажи.

Он поднял люльку одной рукой. Она качнулась. Я мгновенно перехватила ручку.

— Две руки, — сказала я.

— Я знаю.

— Ты не знаешь. Ты никогда не учился.

В приёмной врач пролистал документы и нахмурился.

— Господин Рид, здесь сказано, что вы единственный ухаживающий взрослый.

— Это было написано для страховой, — ответил Мейсон.

— Вы можете присутствовать после процедуры?

Он посмотрел на меня.

— Да.

Я не помогла ему.

Врач продолжил:

— Ночью ребёнку могут понадобиться капли каждые два часа. Вы сможете проснуться по сигналу?

Мейсон сглотнул.

— Смогу.

— Вы умеете их закапывать?

— Научусь.

— Сегодня ночью?

— Сегодня.

Врач подал ему документы. Мейсон взял ручку, но рука у него дрожала. Внизу страницы стояла та самая фраза: «единственный доступный родитель».

Он подписал.

Процедура длилась сорок минут. Я сидела в коридоре, сжимая пустую бутылочку, которую машинально принесла из дома. Мейсон ходил между автоматом с водой и дверью операционной. Телефон звонил несколько раз. На экране появлялось имя Клары.

Он не отвечал.

Когда врач вышел, я вскочила.

— Всё прошло хорошо. Но ближайшие сутки критичны.

Мейсон выдохнул так резко, будто всё это время держал воздух в груди.

— Я могу его увидеть?

— Конечно.

В палате Майлз лежал под прозрачным колпаком, а рядом на столике стояли капли и лист с расписанием. Мейсон взял его в руки.

— Каждые два часа, — прошептал он.

— Да.

— А если я просплю?

— Тогда поставишь три будильника.

Он посмотрел на меня.

— Ты делала так каждую ночь?

— Я ставила пять.

Его губы задрожали. Но я не стала утешать его. Не потому, что хотела наказать. Просто в тот момент всё моё внимание было у Майлза.

Через час позвонил Джулиан.

— Брук, я внизу. Можно войти?

Я вышла в коридор. Он держал в руке конверт с логотипом отеля.

— Это счёт за номер, — сказал он. — Мейсон оплатил его с твоей карты. И ещё… Клара вернула мне ключ от второго номера.

— Второго?

— Он собирался поселить её рядом. На двенадцать дней.

Я закрыла глаза.

Вот чего он хотел на самом деле. Не отдыха. Не восстановления. Он хотел две недели без детей, без меня и без последствий — с женщиной, которой рассказывал, что его брак уже закончился, а жена «сама отказалась от семьи».

Джулиан протянул мне счёт.

— Я не знал, что всё настолько серьёзно.

— Теперь знаешь.

— Я готов подтвердить это, если понадобится.

— Мне понадобится не твоё сожаление. Мне понадобятся факты.

Он кивнул.

В палате Мейсон сидел у кроватки Майлза. На его коленях лежал телефон, а рядом — лист с часами. Он удалил вызовы Клары, но это уже ничего не меняло.

— Я отменил обратный билет, — сказал он.

— Это не достижение.

— Я понимаю.

— Нет, ещё не понимаешь.

Он поднял глаза.

— Чего ты хочешь?

Я положила перед ним копии переводов, договор с отелем и его заявление о единственном родителе.

— Я хочу, чтобы ты больше не называл это семейными расходами, когда тратишь наши деньги на чужую женщину. Хочу, чтобы все решения о детях принимались вместе. И хочу, чтобы ты съехал из дома, пока мы не установим безопасный порядок общения.

— Ты хочешь развода?

Я посмотрела на Майлза, на крошечный жёлтый кит на его комбинезоне.

— Я хочу перестать жить рядом с человеком, который превращает мою боль в доказательство против меня.

Мейсон опустил голову.

— А если я всё исправлю?

— Исправляют протекающий кран. Доверие возвращают действиями, которые никто не видит и не оплачивает.

Он долго смотрел на расписание.

В два часа ночи сработал первый будильник. Мейсон вздрогнул, поднялся и подошёл к кроватке. Пальцы у него тряслись, но он не позвал меня.

— Я сам, — прошептал он.

Я наблюдала, как он закапывает лекарство Майлзу, сверяется с листком и записывает время. Через два часа он снова встал. Потом ещё через два.

Утром Линда принесла чистую одежду для детей и забрала сына из палаты на разговор.

— Я не буду оплачивать твой отель, — сказала она ему. — И не стану подтверждать, что Брук опасна для детей. Ты сам создал эту ложь.

Мейсон кивнул.

— Я знаю.

— Нет. Ты только начинаешь понимать.

Он подписал согласие на раздельное проживание, передал мне доступ к счетам и написал Кларе, что больше не будет втягивать её в свою ложь. Это не вернуло мне шесть недель сна. Не отменило ночи, когда я плакала над раковиной с бутылочкой в руке. Но впервые его поступки перестали быть обещаниями.

Через сутки врач разрешил нам забрать Майлза домой. Ава и Элла встретили брата громким плачем, будто сердились на него за долгое отсутствие. Мейсон стоял посреди детской с тремя бутылочками и листом расписания.

— С чего начать? — спросил он.

Я указала на Майлза.

— С лекарства. Потом покорми Аву. Эллу не клади на левый бок, она снова срыгнёт.

Он кивнул.

У двери лежал его чемодан. Из него так и не вынули подгузники, стерилизатор, пачку салфеток и ту самую папку с расписаниями. Пляжная одежда осталась в отеле вместе с его прежней версией собственной жизни.

Я подняла папку и передала ему.

— Держи. Это не наказание.

— Я понял.

— Нет, Мейсон. Но теперь у тебя есть время понять.

Он взял папку обеими руками, как когда-то должен был брать ребёнка.

Майлз заплакал.

Мейсон посмотрел на меня.

— Капли сейчас?

Я взглянула на часы.

— Сейчас.

Он подошёл к кроватке, а я впервые не сказала ему, куда поставить руку. Он сам наклонился, прочитал инструкцию и осторожно поднял сына.

На странице расписания рядом с ночным кормлением стояла новая запись его почерком: «02:00 — я».

Оцените статью