ЧАСТЬ 4
Клиника уже получила его заявление, что он единственный доступный родитель.
Я перечитала эту строку ещё раз, хотя смысл был очевиден.
Мейсон сам указал себя единственным человеком, способным заниматься детьми. Он сделал это, чтобы получить преимущество в споре о жилье и опеке.
А теперь именно эта бумага могла спасти Майлзу зрение.
— Процедура назначена на сегодня? — спросила я.
— На три часа дня, — ответила Линда. — Врач сказал, что дальше ждать опасно.
Мейсон взглянул на часы.
— Я подпишу.
— Ты не понял, — сказала я. — Подпись нужна не только на согласии. Тебе придётся остаться рядом с ребёнком на всё время наблюдения.
— Я останусь.
— Без Джулиана. Без Клары. Без номера с видом на океан.
Его лицо дёрнулось.
— Я сказал, что останусь.
Нора усмехнулась без радости.
— Ты даже не знаешь, какие лекарства Майлз принимает.
Мейсон повернулся к ней.
— Я его отец.
— Тогда назови дату его последнего осмотра.
Он открыл рот и закрыл его.
Линда медленно убрала папку со стола.
— Брук, я должна сказать ещё кое-что. Клиника позвонила мне не случайно. Я была указана в его документах как запасной контакт. Он вписал меня, потому что не хотел, чтобы врачи звонили тебе и «мешали восстановлению».
Я посмотрела на Мейсона.
— Ты лишил меня звонка о собственном ребёнке.
— Я хотел защитить тебя от лишнего стресса.
— Нет. Ты хотел, чтобы никто не увидел, что я нужна детям, а ты — нет.
Он резко отодвинул стул.
— Хватит превращать каждую мою ошибку в преступление!
— Тогда перестань называть расчёт ошибкой.
В машине до клиники мы ехали молча. Мейсон сидел сзади рядом с автолюлькой Майлза. Ребёнок тихо сопел, а на ремешке его комбинезона был пришит маленький жёлтый тканевый кит. Я пришила его ночью, чтобы различать одежду детей в полумраке.
На парковке Мейсон попытался взять автолюльку.
— Я понесу.
— Ты знаешь, как правильно держать?
— Брук.
— Ладно. Покажи.
Он поднял люльку одной рукой. Она качнулась. Я мгновенно перехватила ручку.
— Две руки, — сказала я.
— Я знаю.
— Ты не знаешь. Ты никогда не учился.
В приёмной врач пролистал документы и нахмурился.
— Господин Рид, здесь сказано, что вы единственный ухаживающий взрослый.
— Это было написано для страховой, — ответил Мейсон.
— Вы можете присутствовать после процедуры?
Он посмотрел на меня.
— Да.
Я не помогла ему.
Врач продолжил:
— Ночью ребёнку могут понадобиться капли каждые два часа. Вы сможете проснуться по сигналу?
Мейсон сглотнул.
— Смогу.
— Вы умеете их закапывать?
— Научусь.
— Сегодня ночью?
— Сегодня.
Врач подал ему документы. Мейсон взял ручку, но рука у него дрожала. Внизу страницы стояла та самая фраза: «единственный доступный родитель».
Он подписал.
Процедура длилась сорок минут. Я сидела в коридоре, сжимая пустую бутылочку, которую машинально принесла из дома. Мейсон ходил между автоматом с водой и дверью операционной. Телефон звонил несколько раз. На экране появлялось имя Клары.
Он не отвечал.
Когда врач вышел, я вскочила.
— Всё прошло хорошо. Но ближайшие сутки критичны.
Мейсон выдохнул так резко, будто всё это время держал воздух в груди.
— Я могу его увидеть?
— Конечно.
В палате Майлз лежал под прозрачным колпаком, а рядом на столике стояли капли и лист с расписанием. Мейсон взял его в руки.
— Каждые два часа, — прошептал он.
— Да.
— А если я просплю?
— Тогда поставишь три будильника.
Он посмотрел на меня.
— Ты делала так каждую ночь?
— Я ставила пять.
Его губы задрожали. Но я не стала утешать его. Не потому, что хотела наказать. Просто в тот момент всё моё внимание было у Майлза.
Через час позвонил Джулиан.
— Брук, я внизу. Можно войти?
Я вышла в коридор. Он держал в руке конверт с логотипом отеля.
— Это счёт за номер, — сказал он. — Мейсон оплатил его с твоей карты. И ещё… Клара вернула мне ключ от второго номера.
— Второго?
— Он собирался поселить её рядом. На двенадцать дней.
Я закрыла глаза.
Вот чего он хотел на самом деле. Не отдыха. Не восстановления. Он хотел две недели без детей, без меня и без последствий — с женщиной, которой рассказывал, что его брак уже закончился, а жена «сама отказалась от семьи».
Джулиан протянул мне счёт.
— Я не знал, что всё настолько серьёзно.
— Теперь знаешь.
— Я готов подтвердить это, если понадобится.
— Мне понадобится не твоё сожаление. Мне понадобятся факты.
Он кивнул.
В палате Мейсон сидел у кроватки Майлза. На его коленях лежал телефон, а рядом — лист с часами. Он удалил вызовы Клары, но это уже ничего не меняло.
— Я отменил обратный билет, — сказал он.
— Это не достижение.
— Я понимаю.
— Нет, ещё не понимаешь.
Он поднял глаза.
— Чего ты хочешь?
Я положила перед ним копии переводов, договор с отелем и его заявление о единственном родителе.
— Я хочу, чтобы ты больше не называл это семейными расходами, когда тратишь наши деньги на чужую женщину. Хочу, чтобы все решения о детях принимались вместе. И хочу, чтобы ты съехал из дома, пока мы не установим безопасный порядок общения.
— Ты хочешь развода?
Я посмотрела на Майлза, на крошечный жёлтый кит на его комбинезоне.
— Я хочу перестать жить рядом с человеком, который превращает мою боль в доказательство против меня.
Мейсон опустил голову.
— А если я всё исправлю?
— Исправляют протекающий кран. Доверие возвращают действиями, которые никто не видит и не оплачивает.
Он долго смотрел на расписание.
В два часа ночи сработал первый будильник. Мейсон вздрогнул, поднялся и подошёл к кроватке. Пальцы у него тряслись, но он не позвал меня.
— Я сам, — прошептал он.
Я наблюдала, как он закапывает лекарство Майлзу, сверяется с листком и записывает время. Через два часа он снова встал. Потом ещё через два.
Утром Линда принесла чистую одежду для детей и забрала сына из палаты на разговор.
— Я не буду оплачивать твой отель, — сказала она ему. — И не стану подтверждать, что Брук опасна для детей. Ты сам создал эту ложь.
Мейсон кивнул.
— Я знаю.
— Нет. Ты только начинаешь понимать.
Он подписал согласие на раздельное проживание, передал мне доступ к счетам и написал Кларе, что больше не будет втягивать её в свою ложь. Это не вернуло мне шесть недель сна. Не отменило ночи, когда я плакала над раковиной с бутылочкой в руке. Но впервые его поступки перестали быть обещаниями.
Через сутки врач разрешил нам забрать Майлза домой. Ава и Элла встретили брата громким плачем, будто сердились на него за долгое отсутствие. Мейсон стоял посреди детской с тремя бутылочками и листом расписания.
— С чего начать? — спросил он.
Я указала на Майлза.
— С лекарства. Потом покорми Аву. Эллу не клади на левый бок, она снова срыгнёт.
Он кивнул.
У двери лежал его чемодан. Из него так и не вынули подгузники, стерилизатор, пачку салфеток и ту самую папку с расписаниями. Пляжная одежда осталась в отеле вместе с его прежней версией собственной жизни.
Я подняла папку и передала ему.
— Держи. Это не наказание.
— Я понял.
— Нет, Мейсон. Но теперь у тебя есть время понять.
Он взял папку обеими руками, как когда-то должен был брать ребёнка.
Майлз заплакал.
Мейсон посмотрел на меня.
— Капли сейчас?
Я взглянула на часы.
— Сейчас.
Он подошёл к кроватке, а я впервые не сказала ему, куда поставить руку. Он сам наклонился, прочитал инструкцию и осторожно поднял сына.
На странице расписания рядом с ночным кормлением стояла новая запись его почерком: «02:00 — я».
Пропустили начало?


