ЧАСТЬ 4 — Я нашёл свою избитую горничную на мраморном полу, а когда она произнесла одно имя, Марко побледнел

ЧАСТЬ 4

Я не сразу понял её слова.

— Какой документ?

Эмма указала на разорванный герб у себя на груди. Врач хотел остановить её, но она стиснула зубы и сама потянула вышитую ткань.

Под золотыми нитями оказался тонкий кармашек, пришитый с изнанки формы.

Из него Эмма достала свёрнутую полоску бумаги, промокшую от дождя.

— Он сунул её мне в руку в день аварии Матео, — сказала она. — Я спрятала её, потому что думала, что это просто записка.

Я развернул бумагу. На ней стояла подпись Антонио Кастеллано и несколько строк, написанных его рукой: «Если Коллов потребует доки, передайте это Доминику. Он должен узнать, кто первым продал семью».

Ниже было имя.

Теодор.

Бухгалтер отступил, будто его ударили.

— Я был вынужден, — прошептал он.

— Ты помогал Коллову все эти годы? — спросила Лючия.

— Он держал документы о моём сыне. Долг, который я не мог выплатить. Он обещал уничтожить их, если я подправлю отчётность.

— И ты позволил избить Эмму? — спросил я.

Теодор опустил голову.

— Я не знал, что они тронут её. Я думал, будет только давление на вас.

Эмма тихо рассмеялась, но тут же поморщилась от боли.

— Так всегда говорят люди, которые передают спичку и надеются, что огонь остановится сам.

Снаружи завыла сирена. Не полицейская — пожарная. Но звук был уже слишком близко.

Мы выехали к клинике через шесть минут. Марко вёл машину, Лючия сидела рядом, а я держал бумагу Антонио в кармане. Теодор остался в доме под охраной, однако перед тем как мы уехали, он позвонил Коллову.

Я не знал, что он сказал.

Знал только, что его руки перестали дрожать.

У клиники дым вырывался из окон первого этажа. Люди выбегали на улицу в халатах и с одеялами на плечах. Возле бокового входа стоял мужчина с татуировкой змеи.

Он увидел меня и улыбнулся.

— Кастеллано! Подпись привёз?

Я не ответил. Марко бросился на него, но второй нападавший ударил Марко металлической трубой. Лючия закричала.

Я схватил ближайший огнетушитель и ударил первого мужчину по руке. Он выронил нож. В этот момент из дверей выкатили мать Эммы на каталке.

— Где Матео? — крикнула Эмма, которую врач привёз следом в инвалидном кресле.

— На втором этаже! — ответила медсестра. — Лифт не работает!

Матео был внутри.

Я поднялся по лестнице, где дым уже резал глаза. На втором этаже нашёл его возле палаты, прижавшегося к стене. Колёса коляски застряли в перевёрнутой тумбе.

— Доминик! — крикнул он.

— Держись за мою шею.

— Я тяжёлый.

— Ты легче, чем моя злость.

Я вытащил его, но потолочная балка рухнула впереди. Воздух наполнился искрами. Матео протянул руку к пожарному шкафу и достал металлический лом.

— Разбей окно.

— Мы на втором этаже.

— Зато не в огне.

Мы добрались до окна. Внизу уже натянули спасательное покрытие. Я выбил стекло ломом, обмотал Матео одеялом, и спасатели приняли его первым.

Когда я спустился, Эмма уже стояла возле матери, держась за край каталки. Её лицо было белым, но глаза оставались ясными.

На другой стороне улицы человек со змеёй на запястье пытался уйти. Марко, несмотря на разбитое плечо, перехватил его.

— Кто приказал? — спросил он.

Мужчина усмехнулся.

— Вам всё равно не добраться до него.

— Ошибаешься, — сказал я. — Он уже сам к нам пришёл.

В этот момент подъехал Теодор. Он вышел из машины с портфелем и бросил его на капот.

— Здесь все переводы, — сказал он. — Платежи Коллова, его люди, счета казино. Я отправил копии владельцам доков и совету фонда.

Я посмотрел на него.

— Почему?

Он взглянул на Эмму и Матео.

— Потому что понял: он всё равно уничтожит документы, а потом найдёт новую семью, которую заставит молчать.

Коллов приехал через час.

Не один. С ним были его инвесторы, представители фонда и несколько старых партнёров моего отца. Он рассчитывал увидеть дым, страх и человека, готового подписать передачу доков.

Вместо этого в конференц-зале клиники его встретил экран с банковскими переводами.

Я положил перед ним копию соглашения и записку Антонио.

— Ты хотел, чтобы я поверил: отец продал нашу землю. Но он оставил доказательство, что предал его именно ты.

Коллов медленно повернулся к Теодору.

— Ты всё испортил.

— Нет, — ответил бухгалтер. — Я впервые исправил то, что сделал.

Коллов рассмеялся.

— Думаешь, люди поверят горничной и инвалиду?

Эмма подъехала к столу. На ней была больничная рубашка, а разорванный герб лежал в её ладони.

— Не нужно верить мне, — сказала она. — Достаточно прочитать подпись вашего партнёра.

Она положила записку рядом с документом.

Один из инвесторов взял лист. Другой открыл банковские выписки. Третий тихо произнёс:

— Он переводил деньги через благотворительный фонд.

Коллов выхватил бумагу, порвал её и тут же понял, что сделал.

Все увидели его реакцию.

— Бумага уже не важна, — сказал я. — Копии у каждого из вас.

Он посмотрел на меня с ненавистью.

— Ты мог просто отдать мне доки.

— Мог.

— Тогда зачем довёл всё до этого?

Я оглянулся на мать Эммы, на Матео, на Марко с перевязанным плечом и на Лючию, которая держала спасённый латунный жетон.

— Потому что ты решил, будто чужая боль ничего не стоит.

Коллов лишился поддержки в тот же вечер. Его инвесторы заморозили счета, а совет фонда отменил все сделки по Ривер-стрит. Он потерял не только участок, но и право распоряжаться деньгами, которыми годами покупал чужое молчание.

Я не стал превращать это в личную расправу. Документы передали тем, кто мог привлечь его к ответственности, а мои люди проследили, чтобы ни один свидетель не исчез.

Теодор сам пришёл ко мне на следующий день. Он принёс ключи от бухгалтерского архива.

— Я не прошу прощения, — сказал он. — Я ещё не заслужил его.

— Хорошо, — ответил я. — Тогда начни с работы.

— Какой?

— Посчитай, сколько семей Коллов оставил без помощи. Каждой вернём то, что он украл.

Он кивнул и ушёл.

Ривер-стрит стала медицинским центром, как хотел мой отец. Не роскошным зданием с мраморным холлом, а местом, где портовые рабочие не ждали разрешения на лечение. Мать Эммы получила необходимую терапию. Матео заказали новые протезы, но он выбрал мастерскую сам и заставил моего инженера переделать крепления трижды.

— Я не сувенир, — сказал он.

— Я уже понял, — ответил я.

Эмма вернулась не к уборке.

Я предложил ей должность управляющей центра. Она долго смотрела на меня, потом положила на стол латунный жетон Лючии.

— Я не хочу, чтобы этот герб снова означал власть над людьми.

— Тогда измени его значение.

Через неделю она распорола остатки старой вышивки и пришила герб к первой форме сотрудников клиники. Под ним добавила маленькую надпись: «Вход открыт тем, кого не услышали».

Я увидел её поздно вечером в мастерской. Эмма держала иглу, Матео спорил с портным о размере букв, а Лючия раскладывала новые жетоны по коробкам.

— Доминик, — позвала Эмма, — здесь слишком много золота.

— Это семейная привычка.

— Тогда придётся от неё избавиться.

Она отрезала золотую нить и заменила её красной — цветом медицинского креста и той крови, с которой всё началось.

Я не остановил её.

Эмма подняла готовый знак, и под лампой на нём уже нельзя было увидеть ни богатство, ни угрозу. Только дверь клиники, куда люди входили не из страха перед моей фамилией.

— Кому теперь принадлежит этот герб? — спросил Матео.

Эмма посмотрела на меня.

Я ответил:

— Тем, кто однажды решил, что его можно сломать.

Она пришила последний стежок и сказала: «Тогда пусть попробуют сорвать его снова».

Оцените статью