ЧАСТЬ 4 — Моя мать привела полицейского к дому после забытого дня рождения дочери — но, увидев бумаги, побледнела

ЧАСТЬ 4

Я попросила директора прислать письмо на телефон и включила экран при всех. Бумага была отсканирована небрежно: угол уходил в тень, а внизу виднелась печать клиники.

— Это не моя подпись, — сказала я.

— Я знаю, — ответил директор. — Но банк считает документ настоящим. Нам нужно разобраться до завтра утром.

Беатрис резко подняла голову.

— Это недоразумение.

— Как и пустые листы? — спросила Сокорро.

Мать бросила на неё короткий взгляд и снова повернулась ко мне.

— Даниэла, ты не понимаешь, в каком положении я оказалась.

— Тогда объясни.

Она сжала ремень дорожной сумки. Кожа на нём была ещё жёсткой, неразношенной.

— Мариана должна была получить праздник, который запомнит. Её отец не заплатил ни песо. Родственники обещали помочь, а потом начали отступать. Я взяла кредит, потому что не хотела, чтобы над ней смеялись.

— Поэтому ты решила, что над Луной можно смеяться?

Беатрис дёрнула плечом.

— Один день рождения не разрушает ребёнка.

— Нет. Но когда взрослые четырнадцать раз обещают прийти и четырнадцать раз выбирают кого-то другого, ребёнок запоминает это очень хорошо.

Луна стояла возле стола, прижимая к груди коробку с бумажными звёздами. Она не плакала. От этого мне стало ещё больнее.

Директор попросил меня приехать в клинику. Я взяла Сальгадо и Сокорро с собой. Клаудия тоже пошла, хотя мать приказала ей остаться.

— Ты предала семью, — прошипела Беатрис.

— Нет, мама, — ответила Клаудия. — Я впервые сказала семье правду.

В кабинете директора, в семь вечера, на столе лежали три папки. Первая была из банка. Вторая — копия завещания. Третья содержала журнал посетителей клиники.

Директор ткнул пальцем в строку.

— Здесь указано, что вы подписали поручительство в четыре часа десять минут пятнадцатого марта.

Я посмотрела на дату.

— В этот день я была у Матильды. Она умерла в четыре двадцать.

Сальгадо достал из своей сумки оригинал завещания.

— И вот запись нотариальной конторы: Даниэла заверяла наследственные документы в четыре часа пятьдесят минут. Она физически не могла подписать банковскую бумагу в клинике.

— Можно подделать журнал, — сказала Беатрис.

— Но не мою запись, — вмешался директор. — В тот день я сам звонил Даниэле из палаты Матильды.

Он открыл шкаф и достал старую регистрационную книгу. На странице рядом с моей фамилией стояла подпись директора и время звонка.

Беатрис побледнела.

— Вы все сговорились против меня.

— Нет, — сказал Сальгадо. — Вы просто слишком долго рассчитывали, что никто не станет проверять.

Поворот обнаружила Клаудия. Она попросила показать последнюю страницу заявления и вдруг ткнула в нижний угол.

— Здесь не мамина подпись.

— Конечно моя, — огрызнулась Беатрис.

— Нет. Это подпись дяди Рауля.

Имя повисло в комнате. Рауль был братом Матильды и единственным человеком, который после похорон продолжал навещать Беатрис. Он работал консультантом в том самом банке.

Я позвонила ему по громкой связи.

— Рауль, ты подписывал документы Беатрис?

На другом конце долго молчали.

— Я подписал подтверждение личности, — сказал он наконец. — Она сказала, что ты согласилась на поручительство.

— Ты видел мою подпись?

— Она принесла копию.

— Ты знал, что это не я?

Его голос стал хриплым.

— Я не проверил.

— Почему?

— Потому что Беатрис сказала: если кредит не одобрят, Мариана потеряет место в школе. Я думал, что помогаю семье.

Я закрыла глаза. Вокруг меня шелестели страницы, гудел старый кондиционер, а в голове снова стоял голос Луны: «Бабушка теперь заберёт мою комнату?»

— Рауль, отправь банку письменное подтверждение, что ты не видел меня и не получал от меня согласия.

— Отправлю сегодня.

— И больше не называй ложь помощью.

Он тихо ответил:

— Я понял.

На следующий день банк отменил поручительство и заморозил кредит. Долг за праздник остался на имени Беатрис, но дом перестал быть его залогом. Директор клиники снял с меня подозрение после проверки журналов. Сальгадо составил официальное уведомление для банка, а Клаудия отдала ему все бланки, которые мать прятала в шкафу.

Беатрис не попала за решётку. Я не хотела, чтобы Луна видела, как её бабушку увозят. Но мать потеряла то, ради чего всё затеяла: возможность назвать мой дом своим и заставить меня платить за её решения.

Она продала золотые серьги, вернула часть денег организаторам и отменяла один за другим заказы на праздник Марианы. В день, когда она принесла мне расписку, на ней не было ни новой сумки, ни прежней улыбки.

— Я думала, ты всё равно уступишь, — сказала она.

— Я тоже так думала.

— Ты стала жёсткой.

— Нет. Я стала внимательной.

Она посмотрела на Луну, которая сидела на ковре и раскладывала свои бумажные звёзды по цветам.

— Можно с ней поговорить?

Я не ответила сразу.

— Только если она сама захочет.

Луна подняла глаза.

— Что ты хочешь сказать?

Беатрис опустилась перед ней на колени. На правой щеке у неё дрогнула мышца.

— Я не пришла на твой праздник, потому что выбрала другой. Это было неправильно.

Луна крепче сжала жёлтую звезду.

— Ты сказала, что я буду жить с тобой.

— Я сказала это, чтобы напугать твою маму.

— А меня не боялась?

Беатрис открыла рот, но ответ пришёл не сразу.

— Должна была бояться, — сказала она.

Луна посмотрела на меня.

— Я не хочу, чтобы она забирала мои вещи.

— Не заберёт, — ответила я.

— И не будет забирать меня из школы?

— Не будет.

Беатрис кивнула, словно каждое слово резало её сильнее, чем обвинение.

— Я понимаю.

Клаудия не просила прощения у меня в тот вечер. Она просто пришла в субботу к Сокорро, принесла деньги за испорченные продукты и помогла ей починить сломанную калитку. Потом перевела мне стоимость тех школьных принадлежностей, которые мать называла арендой.

— Это не возвращает доверие, — сказала я.

— Знаю. Поэтому я не буду его требовать.

Мариана сама отправила Луне открытку. Не от имени взрослых, а от себя. Она написала, что ей жаль, что в её праздник исчезли все взрослые, которые должны были быть рядом с Луной. Луна прочитала и положила открытку в коробку со звёздами.

Я оставила Беатрис запасной ключ только от почтового ящика, не от дома. Она больше не могла войти без моего разрешения. Это было маленькое, почти незаметное изменение, но мать долго смотрела на ключ у себя на ладони.

— Значит, всё кончено? — спросила она.

— Нет. Просто теперь всё будет называться своими именами.

В воскресенье мы с Луной сидели на плиточном дворе и переписывали её список гостей. Она зачеркнула четырнадцать имён, но не выбросила лист.

— Зачем оставлять? — спросила я.

— Чтобы помнить, кого позвать не на праздник, а помочь украсить его.

Она вписала Сокорро, Нику и Пили. Потом подумала и добавила Клаудию.

— Ты уверена?

— Она пришла, когда было страшно.

Я кивнула.

На краю стола лежала последняя жёлтая звезда. Луна написала на ней имя, которого раньше не было в списке.

«Я сама».

Потом прикрепила её к стене рядом с фотографией разбитой пиньяты, и бумажная звезда закрыла на снимке пустое место, где когда-то должны были стоять четырнадцать взрослых.

Пропустили начало?

← Читать историю с первой части

Оцените статью