ЧАСТЬ 4
…Четыре мальчика подняли головы одновременно.
Даже Витторио перестал дышать на секунду.
Томас вынул из металлического ящика небольшой деревянный футляр. На крышке были выжжены четыре буквы: М, Л, Н и С — первые буквы имён, которые София дала детям, чтобы они никогда не перепутали друг друга.
Он поставил футляр на стол.
— София просила открыть его только в присутствии Александра и мальчиков, — сказал он.
— Открой, — ответил я.
Елена коснулась моей руки.
— Она очень боялась, что ты отвернёшься от них.
Я посмотрел на сыновей. Маттео, Лука, Нико и Сандро сидели плечом к плечу. У каждого на запястье был одинаковый плетёный браслет из жёлтой нити. София делала их сама, пока была беременна.
Я не помнил ни одного из этих дней.
И всё же мне казалось, что я опоздал к ним на четыре года.
В футляре лежал не документ, а четыре маленьких металлических жетона и письмо.
Томас раскрыл его.
«Александр.
Если ты держишь это письмо, значит, дети выросли достаточно, чтобы узнать, кто их отец. Я хотела рассказать тебе. Каждый раз хотела. Но после аварии у клиники увидела Витторио рядом с твоими врачами и поняла: он уже ищет способ добраться до них.
Я не спрятала от тебя сыновей, потому что не любила тебя.
Я спрятала их, потому что любила вас обоих — тебя и детей.
Если ты всё-таки нашёл их, не превращай их в наследников, оружие или доказательство своей силы. Дай им выбрать собственные имена и собственную жизнь».
У меня дрогнули пальцы.
— Она знала, что умрёт? — спросил я.
Томас опустил глаза.
— Она подозревала, что её отравили. Но перед смертью отказалась уезжать без документов.
Я повернулся к Витторио.
— Ты отравил Софию?
Он резко рассмеялся, но смех вышел пустым.
— Не будь ребёнком. София сама была больна.
— Тогда почему ты подкупил врача?
Томас достал из ящика связку банковских квитанций.
— Потому что он платил за молчание. Деньги уходили в клинику в день каждого осмотра Софии.
Витторио рванулся к буфету, где лежал его пистолет. Я оказался быстрее. Но оружие в моей руке не принесло облегчения. Я вдруг увидел не врага, а старика, который всю жизнь прятал страх за дорогими костюмами и чужими пальцами на спусковом крючке.
— Ты убил её? — спросил я.
— Я не хотел её смерти.
— Но хотел, чтобы она замолчала.
Он посмотрел на мальчиков.
— Я хотел сохранить семью.
— Нет, — сказала Елена. — Ты хотел, чтобы фамилия сохранила тебя.
Витторио побледнел. Один за другим его люди положили оружие на пол. Они поняли: после бумаг, счетов и показаний Томаса за ним не осталось ни страха, ни власти.
— Ты не понимаешь, что будет без меня, — сказал он.
— Понимаю, — ответил я. — Компания выживет. А ты больше не будешь решать за всех.
Я не вызвал полицию сразу. Сначала распорядился запереть его в гостевом крыле и вызвать врачей для мальчиков: у Луки была высокая температура, а Сандро уже несколько часов держался за бок. Потом связался с людьми, которые годами подчинялись Витторио, и велел им приехать в дом.
К вечеру в столовой стояли двенадцать человек.
На столе лежали письма Софии, счета и свидетельства о рождении. Никто не спорил, когда я объявил, что все скрытые счета переходят под независимое управление, а доли Витторио замораживаются до полного выяснения его махинаций.
— Ты разрушишь всё, что строил отец, — сказал он.
— Нет. Я прекращу то, что ты прятал под его именем.
Потом я подошёл к мальчикам.
Маттео сжал край моей рубашки.
— Ты правда тот мужчина с фотографии?
Я присел перед ним.
— Да.
— Ты злой?
Вопрос оказался тяжелее любого выстрела.
Я посмотрел на фотографию Софии, лежавшую возле тарелок.
— Иногда был. Но с вами я буду учиться быть другим.
Лука нахмурился.
— Ты останешься до завтра?
Я хотел ответить уверенно, как отвечал подчинённым. Но перед четырьмя одинаковыми лицами ложь показалась отвратительной.
— Я останусь до завтра, — сказал я. — А потом ещё на следующий день. Столько, сколько вы позволите.
Елена отвернулась, прикрыв рот ладонью.
Утром врачи подтвердили, что мальчикам ничего серьёзного не угрожает. Томас передал документы независимому управителю, а люди Витторио вывезли его из дома без единого выстрела. Он потерял не жизнь и не свободу. Он потерял именно то, ради чего предал всех: возможность распоряжаться чужими судьбами.
Перед уходом Витторио остановился у столовой.
— Александр, ты думаешь, София победила?
Я посмотрел на четыре пустые тарелки, где ещё оставались жёлтые зёрна риса.
— Нет, — сказал я. — Она просто успела закончить начатое.
Витторио увели.
Маттео подошёл к фотографии матери и аккуратно поставил рядом свой металлический жетон.
— Папа, а мама правда любила рис с шафраном?
Я сел рядом с ним.
— Да.
— Тогда приготовишь такой же?
Я взглянул на Елену.
Она впервые за весь день улыбнулась не от страха.
— Я покажу ему, — сказала она.
К вечеру четыре мальчика снова сидели за длинным столом. На этот раз я не стоял в дверях. Я держал кастрюлю обеими руками, а Маттео серьёзно следил, чтобы я не перепутал порции.
На стене висела фотография Софии.
И под ней, рядом с четырьмя одинаковыми жетонами, лежало её письмо.
Маттео поднял ложку и строго сказал:
— Папа, не опаздывай завтра.
Пропустили начало?
