ЧАСТЬ 4
— Мэй, ты меня слышишь? — спросила свекровь.
Я прижала телефон к уху и смотрела на Шиаозу. Он стоял посреди коридора, окружённый сотрудниками, которые ещё утром боялись поднять на него глаза.
— Слышу. Где письмо?
— У нотариуса. Но есть проблема.
— Какая?
— Твой отец написал его не для совета. Он оставил его тебе лично. Если ты обнародуешь содержание, компания получит право потребовать возврат всех средств, выведенных за последние годы.
Я почувствовала, как под пальцами нагрелся край серебряной булавки-журавля. Отец подарил её в день, когда я впервые сказала, что хочу работать в семейном деле. Тогда Шиаоза усмехнулся и назвал это «милой попыткой поиграть в управление».
— Что он написал? — спросила я.
— Приедешь — узнаешь. Но, Мэй, там есть ещё имя.
Связь оборвалась.
Шиаоза сделал шаг ко мне.
— Не слушай её. Моя мать всю жизнь хотела отнять у меня компанию.
— Она только что спасла её от тебя.
— Ты не понимаешь, как всё было.
— Тогда объясни.
Чан стояла у лестницы, сжимая мокрый конверт. Белые часы сползли к косточке, и трещина на стекле резала циферблат.
— Он не крал, — сказала она. — Он платил долги.
Все повернулись к ней.
— Какие долги? — спросила я.
Чан посмотрела на Шиаозу, будто ждала от него разрешения, но он молчал.
— Его отец оставил после себя обязательства. Огромные. Если бы кредиторы узнали, компания развалилась бы. Мы переводили деньги через мою фирму, чтобы скрыть это.
Госпожа Ло нахмурилась.
— По вашим счетам уходили суммы вдвое больше.
— Остальное забирал он, — сказала Чан.
Шиаоза резко повернулся к ней.
— Замолчи.
И этого хватило.
Чан словно сама поняла, что только что разрушила его последнюю защиту. Она сняла часы и положила их на папку.
— Он обещал, что женится на мне, когда получит контроль. Обещал, что ты подпишешь бумаги, потому что доверяешь ему. А потом перестал отвечать на мои звонки.
Я посмотрела на часы. На внутренней стороне ремешка виднелась выгравированная дата — день рождения моей свекрови.
Подарок, который я выбирала три недели, оказался доказательством чужих обещаний.
— Ты знала, что я его жена, — сказала я.
— Знала.
— И всё равно унижала меня перед всеми.
Чан опустила глаза.
— Он сказал, что ты ничего не решаешь.
Шиаоза ударил ладонью по стене.
— Довольно!
Старый курьер вздрогнул, но не отступил.
— Вы говорили то же самое, когда заставляли меня выносить коробки с архивами. Я сохранил одну.
— Где она? — спросила я.
— В подвале старого филиала. Госпожа Чэнь велела мне не трогать её до вашего назначения.
Письмо отца, спрятанная бухгалтерия, настоящие размеры долгов — всё лежало в одной коробке, которую мой муж считал уничтоженной.
Я вызвала водителя и поехала к нотариусу вместе с госпожой Ло. Шиаоза попытался последовать за нами, но охрана остановила его у лифта.
— Мэй, ты не можешь так со мной поступить!
Я обернулась.
— Как именно? Не пустить в лифт?
Он побледнел.
У нотариуса было без четверти двенадцать. В комнате пахло воском и старой бумагой. Госпожа Чэнь сидела за круглым столом, рядом лежала деревянная коробка с выцветшей наклейкой архивного отдела.
— Твой отец оставил её за неделю до смерти, — сказала она. — Он подозревал, что Шиаоза подделывает отчёты. Но доказать не успел.
— Почему вы молчали?
Она провела пальцем по краю коробки.
— Потому что думала, что ты всё ещё любишь его настолько, чтобы защищать.
Я открыла крышку.
Там лежали счета, копии переводов и письмо.
«Мэй, если ты читаешь это, значит, человек рядом с тобой уже убедил тебя сомневаться в себе. Не сомневайся. Я оставляю контрольный пакет тебе не потому, что ты моя дочь, а потому что ты единственная, кто умеет отличать спасение компании от спасения её владельца».
Я перечитала последнюю строку дважды.
Потом увидела приложение.
Там был список долгов Шиаозы. Они возникли не после смерти его отца. Он взял их сам — на азартные игры и личные сделки, ещё до нашей свадьбы. Свекровь знала только часть правды. Чан знала больше, но верила обещаниям.
Я позвонила мужу.
— Ты должен приехать в нотариальную контору.
— Чтобы ты унизила меня перед всеми?
— Нет. Чтобы ты услышал, что оставил мне мой отец.
Он приехал через двадцать минут. Без пиджака, с расстёгнутым воротом и лицом человека, который впервые увидел не супругу, а владельца компании.
— Я хотел сохранить всё, — сказал он.
— Ты хотел сохранить власть.
— Я любил тебя.
— Любовь не прячет счета в чужом архиве.
Он сел напротив.
— Если ты передашь документы в совет, меня уничтожат.
— Ты сам сделал это с каждым сотрудником, которого заставлял молчать.
— Что ты хочешь?
Я положила перед ним соглашение.
— Ты уходишь с должности. Возвращаешь всё, что вывел. Твоя доля в компании идёт на погашение долгов. Я не подаю на тебя заявление, если ты подпишешь признание и лично сообщишь сотрудникам, что приказал Чан унижать людей.
Он уставился на лист.
— Ты хочешь, чтобы я признался перед всеми?
— Я хочу, чтобы люди, которых ты заставлял ползать по лестнице, снова могли подняться на лифте без разрешения твоей любовницы.
Чан сидела у стены. Я думала, что она будет защищать его, но она достала из сумки собственную папку.
— Здесь мои переводы, — сказала она. — Я отдам их совету.
Шиаоза вскочил.
— Ты предаёшь меня?
— Нет. Я прекращаю быть твоей тайной.
Он повернулся ко мне.
— Ты всё равно останешься одна.
Я посмотрела на госпожу Ло, на господина Вэя, на женщину с папкой, которая утром шептала мне не спорить. Она стояла в дверях и крепко держала плечи расправленными.
— Нет, — сказала я. — Просто рядом со мной больше не будет человека, который выдавал одиночество за любовь.
В тот же день совет утвердил моё назначение. Приказы о «проверке секретарём» отменили, а Чан передала ключи от кабинета и подписала показания о переводах. Она не просила прощения. Пока нет. Но впервые выбрала правду, когда ей уже нечего было ею покупать.
Шиаоза подписал соглашение вечером. Ему оставили квартиру и достаточно денег, чтобы закрыть часть долгов, но не оставили ни должности, ни права распоряжаться компанией. Он просил поговорить со мной наедине.
Я отказалась.
Не из жестокости.
Просто некоторые разговоры заканчиваются не словами, а подписью под документом.
Перед уходом он задержался у лифта. Двери открылись. Сотрудники расступились, но никто не поклонился.
— Мэй, — сказал он, — ты правда никогда мне не доверяла?
Я коснулась серебряного журавля на лацкане.
— Я доверяла тебе. Ты просто перепутал доверие с разрешением лгать.
Двери закрылись между нами.
Через неделю на шестидесятом этаже повесили новое объявление: служебный лифт поднимается на все этажи, а пользоваться им может каждый сотрудник.
Господин Вэй сам прикрепил его к стене. Рядом он поставил коробку с архивами, которую привёз из старого филиала.
— Оставить её здесь? — спросил он.
— Нет, — ответила я. — Пусть хранится там, где её смогут найти.
Я положила поверх папок белые часы. Не как память о Шиаозе и не как подарок свекрови. Как вещь, которая показала мне цену чужих обещаний.
Госпожа Ло включила лифт. Двери раскрылись, и молодая сотрудница с утренней папкой осторожно вошла внутрь.
— Госпожа Линь, вы едете с нами?
Я улыбнулась.
— Конечно. У нас совещание на шестьдесят третьем.
Лифт пошёл вверх, а на разбитом циферблате белых часов дрогнул солнечный отблеск — ровно там, где когда-то начиналась чужая ложь.
Пропустили начало?
