ЧАСТЬ 4 — В первый день в компании мужа его секретарша не пустила меня к лифту — а потом он вышел и побледнел

ЧАСТЬ 4

— Мэй, ты меня слышишь? — спросила свекровь.

Я прижала телефон к уху и смотрела на Шиаозу. Он стоял посреди коридора, окружённый сотрудниками, которые ещё утром боялись поднять на него глаза.

— Слышу. Где письмо?

— У нотариуса. Но есть проблема.

— Какая?

— Твой отец написал его не для совета. Он оставил его тебе лично. Если ты обнародуешь содержание, компания получит право потребовать возврат всех средств, выведенных за последние годы.

Я почувствовала, как под пальцами нагрелся край серебряной булавки-журавля. Отец подарил её в день, когда я впервые сказала, что хочу работать в семейном деле. Тогда Шиаоза усмехнулся и назвал это «милой попыткой поиграть в управление».

— Что он написал? — спросила я.

— Приедешь — узнаешь. Но, Мэй, там есть ещё имя.

Связь оборвалась.

Шиаоза сделал шаг ко мне.

— Не слушай её. Моя мать всю жизнь хотела отнять у меня компанию.

— Она только что спасла её от тебя.

— Ты не понимаешь, как всё было.

— Тогда объясни.

Чан стояла у лестницы, сжимая мокрый конверт. Белые часы сползли к косточке, и трещина на стекле резала циферблат.

— Он не крал, — сказала она. — Он платил долги.

Все повернулись к ней.

— Какие долги? — спросила я.

Чан посмотрела на Шиаозу, будто ждала от него разрешения, но он молчал.

— Его отец оставил после себя обязательства. Огромные. Если бы кредиторы узнали, компания развалилась бы. Мы переводили деньги через мою фирму, чтобы скрыть это.

Госпожа Ло нахмурилась.

— По вашим счетам уходили суммы вдвое больше.

— Остальное забирал он, — сказала Чан.

Шиаоза резко повернулся к ней.

— Замолчи.

И этого хватило.

Чан словно сама поняла, что только что разрушила его последнюю защиту. Она сняла часы и положила их на папку.

— Он обещал, что женится на мне, когда получит контроль. Обещал, что ты подпишешь бумаги, потому что доверяешь ему. А потом перестал отвечать на мои звонки.

Я посмотрела на часы. На внутренней стороне ремешка виднелась выгравированная дата — день рождения моей свекрови.

Подарок, который я выбирала три недели, оказался доказательством чужих обещаний.

— Ты знала, что я его жена, — сказала я.

— Знала.

— И всё равно унижала меня перед всеми.

Чан опустила глаза.

— Он сказал, что ты ничего не решаешь.

Шиаоза ударил ладонью по стене.

— Довольно!

Старый курьер вздрогнул, но не отступил.

— Вы говорили то же самое, когда заставляли меня выносить коробки с архивами. Я сохранил одну.

— Где она? — спросила я.

— В подвале старого филиала. Госпожа Чэнь велела мне не трогать её до вашего назначения.

Письмо отца, спрятанная бухгалтерия, настоящие размеры долгов — всё лежало в одной коробке, которую мой муж считал уничтоженной.

Я вызвала водителя и поехала к нотариусу вместе с госпожой Ло. Шиаоза попытался последовать за нами, но охрана остановила его у лифта.

— Мэй, ты не можешь так со мной поступить!

Я обернулась.

— Как именно? Не пустить в лифт?

Он побледнел.

У нотариуса было без четверти двенадцать. В комнате пахло воском и старой бумагой. Госпожа Чэнь сидела за круглым столом, рядом лежала деревянная коробка с выцветшей наклейкой архивного отдела.

— Твой отец оставил её за неделю до смерти, — сказала она. — Он подозревал, что Шиаоза подделывает отчёты. Но доказать не успел.

— Почему вы молчали?

Она провела пальцем по краю коробки.

— Потому что думала, что ты всё ещё любишь его настолько, чтобы защищать.

Я открыла крышку.

Там лежали счета, копии переводов и письмо.

«Мэй, если ты читаешь это, значит, человек рядом с тобой уже убедил тебя сомневаться в себе. Не сомневайся. Я оставляю контрольный пакет тебе не потому, что ты моя дочь, а потому что ты единственная, кто умеет отличать спасение компании от спасения её владельца».

Я перечитала последнюю строку дважды.

Потом увидела приложение.

Там был список долгов Шиаозы. Они возникли не после смерти его отца. Он взял их сам — на азартные игры и личные сделки, ещё до нашей свадьбы. Свекровь знала только часть правды. Чан знала больше, но верила обещаниям.

Я позвонила мужу.

— Ты должен приехать в нотариальную контору.

— Чтобы ты унизила меня перед всеми?

— Нет. Чтобы ты услышал, что оставил мне мой отец.

Он приехал через двадцать минут. Без пиджака, с расстёгнутым воротом и лицом человека, который впервые увидел не супругу, а владельца компании.

— Я хотел сохранить всё, — сказал он.

— Ты хотел сохранить власть.

— Я любил тебя.

— Любовь не прячет счета в чужом архиве.

Он сел напротив.

— Если ты передашь документы в совет, меня уничтожат.

— Ты сам сделал это с каждым сотрудником, которого заставлял молчать.

— Что ты хочешь?

Я положила перед ним соглашение.

— Ты уходишь с должности. Возвращаешь всё, что вывел. Твоя доля в компании идёт на погашение долгов. Я не подаю на тебя заявление, если ты подпишешь признание и лично сообщишь сотрудникам, что приказал Чан унижать людей.

Он уставился на лист.

— Ты хочешь, чтобы я признался перед всеми?

— Я хочу, чтобы люди, которых ты заставлял ползать по лестнице, снова могли подняться на лифте без разрешения твоей любовницы.

Чан сидела у стены. Я думала, что она будет защищать его, но она достала из сумки собственную папку.

— Здесь мои переводы, — сказала она. — Я отдам их совету.

Шиаоза вскочил.

— Ты предаёшь меня?

— Нет. Я прекращаю быть твоей тайной.

Он повернулся ко мне.

— Ты всё равно останешься одна.

Я посмотрела на госпожу Ло, на господина Вэя, на женщину с папкой, которая утром шептала мне не спорить. Она стояла в дверях и крепко держала плечи расправленными.

— Нет, — сказала я. — Просто рядом со мной больше не будет человека, который выдавал одиночество за любовь.

В тот же день совет утвердил моё назначение. Приказы о «проверке секретарём» отменили, а Чан передала ключи от кабинета и подписала показания о переводах. Она не просила прощения. Пока нет. Но впервые выбрала правду, когда ей уже нечего было ею покупать.

Шиаоза подписал соглашение вечером. Ему оставили квартиру и достаточно денег, чтобы закрыть часть долгов, но не оставили ни должности, ни права распоряжаться компанией. Он просил поговорить со мной наедине.

Я отказалась.

Не из жестокости.

Просто некоторые разговоры заканчиваются не словами, а подписью под документом.

Перед уходом он задержался у лифта. Двери открылись. Сотрудники расступились, но никто не поклонился.

— Мэй, — сказал он, — ты правда никогда мне не доверяла?

Я коснулась серебряного журавля на лацкане.

— Я доверяла тебе. Ты просто перепутал доверие с разрешением лгать.

Двери закрылись между нами.

Через неделю на шестидесятом этаже повесили новое объявление: служебный лифт поднимается на все этажи, а пользоваться им может каждый сотрудник.

Господин Вэй сам прикрепил его к стене. Рядом он поставил коробку с архивами, которую привёз из старого филиала.

— Оставить её здесь? — спросил он.

— Нет, — ответила я. — Пусть хранится там, где её смогут найти.

Я положила поверх папок белые часы. Не как память о Шиаозе и не как подарок свекрови. Как вещь, которая показала мне цену чужих обещаний.

Госпожа Ло включила лифт. Двери раскрылись, и молодая сотрудница с утренней папкой осторожно вошла внутрь.

— Госпожа Линь, вы едете с нами?

Я улыбнулась.

— Конечно. У нас совещание на шестьдесят третьем.

Лифт пошёл вверх, а на разбитом циферблате белых часов дрогнул солнечный отблеск — ровно там, где когда-то начиналась чужая ложь.

Оцените статью