ЧАСТЬ 4 — Я усыновил дочь погибшей невесты, хотя врачи оставили мне считаные недели, но доктор увидел мои анализы и побледнел

ЧАСТЬ 4

Я приехал домой через десять минут.

Марта стояла в прихожей, прижимая к груди папку. Кэрри сидела на лестнице и держала в руках ту самую заколку в форме бумажного самолёта. Рядом с ней стоял незнакомец в дорогом пальто.

Он выглядел моложе, чем я ожидал. Лицо худое, под глазами тени, на большом пальце — обкусанный ноготь.

— Это Даниэль, — сказала Марта. — А это Роман Вейц.

Мужчина посмотрел на меня.

— Я отец Кэрри.

Кэрри резко поднялась.

— Ты не можешь так говорить.

— Я могу, — ответил Роман. — У меня есть свидетельство о признании отцовства.

Я почувствовал, как в груди сжалось сердце. Не от болезни. От страха.

— Где ты был десять лет? — спросил я.

— В местах, о которых Натали не хотела рассказывать дочери.

— Очень удобный ответ.

Роман достал из папки копию документа.

— Я не пришёл отнимать Кэрри. Я пришёл предупредить тебя. Мне сообщили, что ты смертельно болен и усыновление можно оспорить. Если с тобой что-то случится, девочку заберут в систему, пока будут искать родственников.

Марта шагнула между нами.

— А ты сам кто? Родственник, который вспомнил о дочери, когда на горизонте появились деньги?

Роман вздрогнул.

— Я не знал, что Натали погибла. Она сменила номер и не отвечала на письма.

— Письма? — спросил я.

Он достал из внутреннего кармана пачку конвертов. Они были вскрыты по краям, некоторые возвращены с почтовыми отметками.

На первом стояла дата семилетней давности.

Кэрри спустилась на ступеньку.

— Мама говорила, что папа нас бросил.

Роман опустил глаза.

— В каком-то смысле так и было. Я попал в тюрьму за чужое преступление и после освобождения не имел права приближаться к Натали. Когда срок закончился, она уже уехала.

Я не знал, верить ему или нет. Но в этот момент позвонил доктор Левин.

— Даниэль, приезжайте в клинику. Мы нашли оригинал вашего первого образца.

Через час мы сидели в кабинете Соколовой: я, Марта, Роман, Кэрри, Левин и Ирина. Соколова пыталась вызвать охрану, но Левин положил перед ней копии журнала.

— Оригинал образца доказывает, что диагноз был подменён, — сказал он. — А подпись Берестова подтверждает, что это сделали намеренно.

— Вы ничего не докажете, — процедила Соколова.

— Уже доказали, — ответила Ирина. — Я отправила копии в страховую компанию и в комиссию по медицинским лицензиям.

Соколова посмотрела на меня.

— Вы понимаете, что лечение может не помочь? Если вы начнёте говорить, клиника закроет программу, а вы останетесь без наблюдения.

— Вы путаете угрозу с заботой.

Левин положил передо мной новый план лечения.

— Я лично возьму вас под наблюдение. Но есть одно условие: вы должны начать сегодня.

Я подписал согласие.

Именно тогда Соколова сказала то, чего никто не ожидал:

— Берестов действовал не один. Натали узнала, что его частный центр использовал данные пациентов для испытаний. Она собиралась передать документы журналистам. В день аварии она ехала не на свадьбу и не домой. Она ехала к адвокату.

Кэрри побледнела.

— Мама погибла из-за этого?

— Я не знаю, — ответила Соколова. — Но Берестов следил за ней.

Роман вскочил.

— Вы знали и молчали?

— Я боялась за себя.

Ирина вытащила из папки ещё один лист.

— Натали оставила его у меня. Она написала: «Если Даниэль узнает правду, отдайте ему всё. Но сначала убедитесь, что Кэрри не останется одна».

На обороте был адрес маленького склада у вокзала и дата.

Мы нашли там не деньги и не драгоценности. В металлическом шкафу лежали копии историй болезни, списки пациентов и письмо Натали, написанное за два дня до смерти.

Она не обвиняла меня в том, что я болен. Она обвиняла систему, которая решила, что моя жизнь уже ничего не стоит.

В письме было ещё одно признание: Натали знала о Романе. Она не вернула его в жизнь Кэрри, потому что боялась, что он снова исчезнет. Но просила его хотя бы раз прийти честно и объяснить дочери, почему его не было.

Роман читал письмо, стоя у металлического шкафа. На последней странице его руки дрожали.

— Я думал, она ненавидит меня, — сказал он.

— Она боялась за Кэрри, — ответил я.

— А ты? Ты тоже боишься, что я её заберу?

Я посмотрел на девочку.

Кэрри стояла между нами и сжимала бумажный самолёт.

— Я боюсь только одного, — сказал я. — Что взрослые снова решат всё за неё.

Роман кивнул.

— Тогда пусть решает сама.

Кэрри долго молчала.

— Я хочу, чтобы Даниэль остался моим папой, — сказала она. — Но я хочу знать, кто ты.

Роман закрыл глаза.

— Я расскажу всё. Даже то, за что мне будет стыдно.

— И не исчезнешь?

— Не исчезну.

— Тогда можешь приходить по воскресеньям.

Он заплакал не громко, без красивых жестов, просто опустился на ящик и закрыл лицо ладонями.

Моё лечение началось той же ночью. Первые недели были тяжёлыми: температура, слабость, металлический вкус во рту. Я не мог подняться по лестнице без остановки. Но каждый раз, когда мне хотелось отказаться, Кэрри приклеивала на дверь больничной палаты новый бумажный самолёт.

Роман приходил по воскресеньям. Сначала он сидел у стены. Потом стал помогать Кэрри с математикой. Однажды они спорили над задачей, и Кэрри сердито бросила ему карандаш.

— Папы не должны сдавать контрольную за ребёнка!

— Я хотел помочь.

— Помогать — это объяснять, а не писать самому.

Я засмеялся так сильно, что закашлялся.

Клиника потеряла лицензию на программу испытаний. Берестов уехал из города, но документы Натали нашли его раньше, чем он успел уничтожить архив. Ирина получила работу в независимом медицинском центре. Левин каждый вечер звонил мне и проверял показатели.

А я продолжал лечиться.

Не потому, что внезапно перестал бояться смерти. Я всё ещё боялся. Просто теперь у страха было лицо Кэрри, её злые брови над тетрадью и заколка в форме самолёта, которую она носила на рюкзаке.

Через несколько месяцев Левин положил передо мной результаты обследования. В кабинете пахло яблочным чаем, который он всегда забывал выпить.

— Болезнь отступает, — сказал он. — Не обещаю лёгкого пути. Но прогноз изменился.

Я закрыл глаза.

Кэрри ждала меня в коридоре вместе с Романом. В руках у неё был новый бумажный самолёт. На крыле она написала фломастером три имени: своё, моё и мамино.

— Я придумала, — сказала она. — Мы будем складывать их каждый год. Чтобы никто не потерялся.

Роман осторожно взял лист.

— А моё имя тоже можно оставить?

Кэрри посмотрела на меня.

Я кивнул.

Она разгладила крыло самолёта и добавила четвёртое слово: «правда».

Потом подбросила его над больничным коридором. Бумажный самолёт пролетел мимо двери лаборатории и мягко упал на стопку моих исправленных медицинских документов.

Кэрри подняла его и сказала:

— Папа, мы ещё успеем на ужин?

Я взял её за руку.

— Если побежим, успеем не потратить ни одной минуты.

Оцените статью