ЧАСТЬ 4
Марта положила документ рядом с красной папкой.
Бумага была тонкой, почти прозрачной. На краю виднелся отпечаток воска с гербом фонда — маленькой ладонью, которую Кэтрин однажды нарисовала сама.
Я узнал этот знак.
Она ставила его на письмах Эндрю, когда хотела напомнить ему: семья — это не фамилия в паспорте.
— Что там? — спросил я.
Марта посмотрела на Майлза.
— Сначала тебе нужно отпустить Нейтана от стены.
— Он никуда не уйдёт, — сказал Майлз.
Дэнни снял с пояса ключ.
Майлз резко обернулся.
— Ты не посмеешь.
— Я уже посмел открыть фургон, — ответил Дэнни. — Дальше будет легче.
Ключ вошёл в замок. Железо повернулось с сухим щелчком.
Кровь вернулась в мои пальцы мучительными иголками. Я не мог разогнуться. Эндрю поднялся и подхватил меня под локоть.
— Медленно, папа.
Я посмотрел на его разбитое лицо.
— Я должен был найти тебя раньше.
— Ты должен был слышать меня раньше.
Эта фраза оказалась тяжелее цепи.
Всё началось не с Майлза. Он лишь увидел дыру, которую я сам вырыл вокруг себя. Когда Кэтрин просила меня остановить рискованные сделки, я отвечал, что защищаю семью. Когда Эндрю говорил, что боится людей из охраны, я называл его избалованным. Когда Ребекка просила помощи для мужа, я спрятался за правилами.
Майлз воспользовался моей жестокостью, но не придумал её.
Марта протянула мне распоряжение.
— Прочти сам.
Я развернул лист.
Кэтрин написала его за три недели до смерти. Она назначала фонд временным владельцем контрольного пакета, если я когда-нибудь передам управление человеку, который использует страх против семьи или работников. Но дальше стояла другая строка.
«Натан не должен получать обратно власть только потому, что другие оказались хуже него. Он может остаться хранителем имущества лишь после того, как отдаст право решать тем, кого заставлял молчать».
Я перечитал дважды.
— Значит, я всё теряю? — спросил я.
— Нет, — сказала Марта. — Ты теряешь право быть единственным хозяином. Это не одно и то же.
Майлз рассмеялся.
— Вы правда собираетесь доверить компанию этим людям? Они не умеют управлять миллионами.
— А ты умеешь? — спросила Марта.
Он повернулся ко мне.
— Натан, скажи им. Скажи, что это твоя компания. Что без тебя они не справятся.
Я посмотрел на кувшин с водой. Капли конденсата стекали по серебру и падали на камень, одна за другой.
— Ты прав в одном, — сказал я. — Я слишком долго думал, что всё вокруг принадлежит мне.
Майлз сделал шаг.
— Тогда подпиши передачу мне. Я верну тебе свободу.
Эндрю сжал моё плечо.
— Не слушай его.
— Я слушал тебя семь лет слишком мало, — ответил я сыну. — Но сейчас услышу.
Я взял ручку, которую Марта положила на документ.
Майлз замер.
— Подпиши передачу фонду, — сказал он. — И ты останешься ни с чем.
— Нет. Я останусь с последствиями.
Я подписал.
Марта забрала лист. За её спиной руководители филиалов начали ставить подписи на своих экземплярах. Компания больше не принадлежала одному человеку. Она переходила в управление тех, кто годами держал её на плечах и не мог даже войти в кабинет без разрешения Майлза.
Он смотрел на бумаги, будто они были приговором, хотя никто не произносил этого слова.
— А мои деньги? — спросил он.
Ребекка достала из папки таблицу переводов.
— Те, что ты украл, вернутся фонду. Остальное уже не имеет отношения к твоему имени.
— Ты уничтожишь меня.
— Нет, — сказала Ребекка. — Это сделал не я.
Дэнни передал Марту папку с копиями счетов. Майлз бросился к ней, но остановился, когда шесть человек одновременно встали между ним и документами.
Никто не ударил его.
Никто не закричал.
Самое страшное для Майлза случилось иначе: люди, которые привыкли подчиняться одному его взгляду, перестали ждать разрешения.
Эндрю сел на ступеньку и прижал ладонь к боку.
— Нам нужно в больницу, — сказала Люси.
Я опустился рядом с ним.
— Прости меня.
Он долго смотрел на меня.
— За что именно?
Я хотел назвать всё сразу: за то, что не приехал к нему в аэропорт, за то, что считал страх слабостью, за то, что позволил Майлзу стать ближе к нашей семье, чем сам.
Но длинные извинения иногда становятся ещё одной формой эгоизма.
— За то, что заставил тебя доказывать, что ты мой сын, — сказал я.
Эндрю отвернулся, и я подумал, что снова сказал недостаточно. Потом он протянул руку.
Я взял её.
Ребекка стояла неподалёку, прижимая к груди красную папку. Я подошёл к ней.
— Я не могу вернуть Томаса, — сказал я.
— Нет.
— Но могу открыть фонд его именем и передать тебе право им управлять.
Она посмотрела на меня с усталостью, которую я видел слишком поздно.
— Это не искупление.
— Я знаю.
— И я не буду работать на тебя.
— Я знаю.
— Тогда почему предлагаешь?
— Потому что решение должно быть твоим. Не моим.
Ребекка провела пальцем по краю папки.
— Я соглашусь, если фонд будет помогать не только тем, кто может вернуть деньги.
— Пусть так и будет.
— И если ты не получишь места в совете.
— Я не получу.
Только после этого она кивнула.
Майлз всё ещё стоял у стола. Его куртка висела на нём слишком свободно. Он снял её и положил на спинку стула, будто возвращал не одежду, а чужую роль.
— Кэтрин ненавидела меня, — сказал он.
— Нет, — ответила Ребекка. — Она слишком хорошо тебя знала, чтобы тратить на тебя ненависть.
Он посмотрел на меня.
— Она бы выбрала их против тебя.
— Она выбрала бы тех, кто не может кричать громче всех.
Майлз опустил глаза на свои руки. На пальце у него осталось белое кольцо от перстня, который он снял перед тем, как надеть мою куртку. Я вдруг понял: он не хотел стать владельцем компании. Он хотел, чтобы я увидел себя без власти и признал, что всегда был таким же пустым, как он.
В этом он ошибся.
Я был хуже, чем хотел думать.
Но ещё не закончил выбирать.
Люси подняла с земли осколок своего стакана.
— Мистер Вейл, — сказала она, — вам можно воды?
Я взглянул на серебряный кувшин. Майлз стоял рядом, неподвижный, а стакан всё ещё был пуст.
Я взял кувшин сам, налил воду в чистую чашку и сначала подал её Эндрю. Он выпил маленькими глотками, затем передал Люси. Девочка выпила половину и протянула чашку Ребекке.
Ребекка покачала головой.
— Тебе.
Я взял чашку последним.
Вода была холодной, с лёгким запахом лимона и хлора. Самая обычная вода на свете.
Но когда я поднёс её к губам, Люси вдруг сказала:
— Мама говорила, что обещания нужно не вспоминать. Их нужно выполнять.
Я посмотрел на красную папку, на подпись Кэтрин и на руку Эндрю, лежавшую рядом с моей.
А потом сделал первый глоток — не из серебряного кувшина Майлза, а из детской чашки со сколотой звездой.
Пропустили начало?
