ЧАСТЬ 4 — Я узнал о смертельной болезни детей от незнакомки у ворот, но после её первых слов начальник охраны побледнел

ЧАСТЬ 4

…Я понял, зачем Вейл выбрал именно этот адрес.

Под арсеналом находилось старое хранилище документов. После смерти Женевьевы я запечатал его, потому что там лежали бумаги нашей семейной медицинской компании. Доступ имел только я.

И ещё один человек.

Прескотт Хейл.

— Ты знал о хранилище? — спросил я.

Он не ответил сразу. Красная лампа аварийного освещения резала его лицо пополам.

— Знал.

— Значит, Вейл получил сведения от тебя.

— Не напрямую.

Я ударил ладонью по панели лифта.

— Мои дети под землёй, доктор держит мою жену, а ты говоришь мне «не напрямую»?

Прескотт вынул из кармана связку ключей. На одном была выжжена маленькая буква «Ж».

— Женевьева сама попросила меня оставить ему проход.

Елена отшатнулась.

— Ты работал на него?

— Я работал на Женевьеву, — ответил Прескотт. — Два года назад она приехала ко мне после аварии. У неё были сломаны рёбра и ожоги на руках. Она знала, что Вейл ищет её. Она попросила спрятать детей и передать тебе доказательства только тогда, когда врачи назовут им последние дни.

Я смотрел на него и не мог дышать.

— Ты видел её живой всё это время?

— Да.

— И молчал?

— Потому что она боялась, что ты бросишься мстить. А Вейл ждал именно этого. Он поставил наблюдение за каждым твоим счётом, за каждым человеком возле дома.

Внутри меня поднялась ярость, но за ней было кое-что страшнее: понимание, что Женевьева сознательно позволила мне оплакивать её.

Лифт остановился на уровне минус три.

Мы вышли в арсенал. Запах масла смешивался с запахом бетона. За дальнейшей стеной мигал зелёный огонёк хранилища.

Дверь была открыта.

Вейл стоял возле переносных каталок. Джона и Блайт лежали под прозрачными защитными покрывалами, подключённые к портативным аппаратам. Рядом находился человек в форме охранника больницы.

— Остановите лечение, — сказал Вейл. — И дети проживут ещё несколько часов.

— Ты лжёшь, — ответил я.

— Нет. Я единственный, кто умеет управлять изменёнными клетками.

Елена шагнула ко мне.

— Он хочет образец.

— Где он? — спросил Вейл.

Я достал из кармана карточку Женевьевы.

— Сначала покажи мне жену.

Вейл усмехнулся.

— Она умерла прошлой зимой.

— Тогда ты не получишь ничего.

Он поднял пистолет к Блайт.

— У тебя нет выбора.

— Есть.

Прескотт бросил связку ключей в сторону охранника. Тот рефлекторно повернулся, и Елена ударила его металлическим фонарём по запястью. Пистолет упал. Я рванулся к детям, а Прескотт заслонил их собой.

Вейл выстрелил.

Пуля вошла Прескотту в плечо. Он пошатнулся, но удержался на ногах.

— К панели! — крикнул он.

Я разбил стекло аварийного управления. В хранилище включилась система очистки воздуха, и тяжёлые металлические шторы начали опускаться. Вейл бросился к контейнеру с образцами.

Елена схватила его за руку.

— Это за Женевьеву.

Он оттолкнул её, но задержался на секунду. Этой секунды хватило.

Прескотт захлопнул одну из штор между Вейлом и выходом. Доктор оказался заперт в узком отсеке с контейнером, но без доступа к детям.

Я вытащил Джону из креплений. Он был ледяным и почти невесомым.

— Папа, — прошептал он. — Где мама?

— Она ждёт нас.

— Она правда не ушла?

Я посмотрел на Елену.

— Правда.

Мы вывезли детей через служебный тоннель. На поверхности уже стояли машины скорой помощи, но я не позволил Ятсу снова вести лечение по старой схеме.

— Выберите препарат по настоящим анализам, — сказал я. — Даже если это единственный шанс.

Ятс кивнул.

— Тогда шанс есть.

В 23:40 мы приехали в закрытое загородное отделение, указанное на карточке. Здание стояло среди сосен, окна были заклеены изнутри. В палате горела одна лампа.

Женевьева лежала на узкой кровати. Она стала почти неузнаваемой: короткие волосы, шрам у виска, тонкая трубка под носом. Но когда я вошёл, её пальцы сразу сжали край одеяла.

— Лоусон, — сказала она.

Я остановился в двух шагах.

— Ты позволила мне похоронить тебя.

— Я знаю.

— Я каждую ночь разговаривал с пустым стулом.

— Мне было страшно, что Вейл доберётся до детей.

— А мне не было страшно? Ты могла сказать.

Она закрыла глаза.

— Если бы я сказала, ты бы пошёл за ним. Он ждал этого. У него были люди в твоей охране, в больнице, в банке. Я выбрала, чтобы ты ненавидел меня, а не умер рядом со мной.

Эти слова не оправдали её. Но в них была цена, которую она платила каждый день.

Я подошёл к кровати.

— Почему Елена?

Женевьева слабо улыбнулась.

— Она спасла меня после аварии. Её брат работал в лаборатории Вейла и погиб, когда попытался вынести журнал. Елена могла уйти. Но осталась.

Елена стояла у стены, прижимая к ладони медальон.

— Я не знала, можно ли вам верить, — сказала она. — Поэтому пришла в тот день без денег и без другого пути.

— Ты пришла не просить работу, — ответил я.

— Я пришла проверить, будете ли вы бороться за детей, если всё потеряете.

Я посмотрел на Джону и Блайт через стекло. Врачи меняли им препараты. На экране монитора цифры медленно поднимались.

Прескотта увезли на операцию. Он выжил, но больше не смог вернуться к охране. Я оплатил лечение его дочери — не как награду, а как долг, о котором он никогда не просил.

Доктор Ятс передал все документы следователям, а Вейла нашли запертым в собственном отсеке. Его лаборатория закрылась в тот же день. Он потерял не только деньги и имя, но и доступ к тому, ради чего разрушил столько жизней: к детям, которых считал своей собственностью.

Женевьева дала показания через два дня. Потом снова уснула.

Когда Джона наконец смог сам поднять руку, он попросил принести плюшевого кита. Хвост ему пришили в больнице толстой белой нитью. Блайт положила игрушку между ними и спросила:

— Мама будет жить с нами?

Женевьева посмотрела на меня.

Я не мог обещать прежнюю семью. Слишком много в ней было лжи, боли и страха.

Но я мог обещать правду.

— Она будет рядом, пока мы все учимся говорить её вслух, — сказал я.

Женевьева протянула руку детям. Блайт коснулась её пальцев, а Джона положил ладонь поверх её ладони.

На шее Женевьевы больше не было медальона. Елена вернула его ей, но Женевьева надела цепочку на шею Блайт.

— Пусть хранит вас, — прошептала она.

Блайт сжала янтарную каплю и посмотрела на мать.

— Только не исчезай снова.

Женевьева закрыла глаза, и слеза скользнула к её уху.

— Не исчезну.

За стеклом мониторы продолжали мерно отсчитывать каждый вдох. А на маленькой шее Блайт медальон впервые за долгие годы лежал поверх больничной рубашки — не как память о погибшей женщине, а как обещание, которое наконец услышали все четверо.

Оцените статью