ЧАСТЬ 4
я не успела спросить, кто говорит. Связь оборвалась.
В кабинете никто не двигался.
Даже дождь за стеклом будто отступил.
Роман протянул руку.
— Отдай телефон.
Я прижала его к груди.
— Почему мне звонила женщина голосом моей матери?
— Потому что Маркус нашёл способ заставить тебя поверить в любую ложь.
— Это не ответ.
— Я знаю.
Он сказал это без раздражения. И именно поэтому я поверила: он действительно не знал.
Виктор подошёл к двери и запер её внутренним засовом.
— Роман, если звонок настоящий, они нашли архивный канал.
— Архивный канал закрыт.
— Был закрыт.
Елена поставила ладонь на стол. На её запястье под больничным браслетом виднелась глубокая красная полоса.
— Голос принадлежал моей сестре, — сказала она.
Я посмотрела на неё.
— У тебя есть сестра?
— Была. Маркус заставил её записывать сообщения для людей, которых собирался запугать. Но шесть лет назад она исчезла.
У меня внутри всё сжалось.
— Тогда это не моя мать.
— Нет, — ответила Елена. — Но она могла знать фразы, которые слышала от неё.
Роман взял мой телефон и включил громкую связь. В памяти остался только номер. Он не был сохранён, но последние цифры совпадали с номером старого домашнего телефона моей матери.
Я помнила этот номер. Его отключили через неделю после её смерти.
— Маркус не мог знать его, — сказала я.
Роман посмотрел на меня.
— Мог. Я нашёл его в старой бухгалтерии твоего отца.
— Ты нашёл и ничего не сказал?
— Я хотел сказать, когда станет безопасно.
Я рассмеялась. Получился сухой, почти чужой звук.
— Ты всё время ждал безопасного момента. А его не существует.
Роман не спорил.
Виктор открыл папку и достал лист, который кто-то сунул под дверь. На нём была копия моего сегодняшнего заявления, но внизу появилась новая строка: «Передача контроля вступает в силу после ухода Вивьен Хартвелл».
— Они хотели не убить меня, — поняла я. — Они хотели, чтобы я ушла сама.
— Да, — сказал Роман. — После этого все подписи, которые они подделали от твоего имени, становились основанием для захвата фонда и компании.
— А ты отказался принять заявление, потому что знал: мой уход запустит схему.
— И потому что не мог вынести мысль, что ты уйдёшь от меня, думая, будто я держал тебя рядом только как инструмент.
Это было признание, но не красивое. В нём не было обещаний и оправданий. Только четыре года страха, контроля и чувства, которое он прятал за приказами.
Я посмотрела на латунную пепельницу. Трещина пересекала её пополам.
— Где шкафчик семьдесят два?
— В старом вокзальном архиве.
— Тогда едем.
Роман шагнул ко мне.
— Ты не обязана.
— Я знаю.
В этот момент снаружи раздался хлопок. Стекло не разбилось, но на нём появилась белая звезда. Виктор погасил свет.
Елена упала на колени, прижимая руку к боку. Между пальцами проступила кровь.
Роман бросился к ней, а я увидела на полу маленькую металлическую гильзу. На ней был выгравирован знак — раскрытая ладонь Маркуса.
— Он не хочет документы, — прошептала я. — Он хочет, чтобы ты вышел за ними.
— Тогда он просчитался, — сказал Роман.
Мы выбрались через служебную лестницу. На двадцать девятом этаже Виктор остановился.
— Дальше я поведу людей в другую сторону.
— Ты ранен, — сказала я.
— Не настолько, чтобы пропустить хороший спектакль.
Он сунул мне ключ с красной головкой.
— Если Роман начнёт решать за тебя, ударь его этим. Металл крепкий.
В другой ситуации я бы улыбнулась. Но Роман услышал.
— Я заслужил.
— Ещё не решила, — ответила я.
На вокзале мы добрались до архива за семь минут до закрытия. За ржавой дверью стоял ряд шкафчиков. Номер семьдесят два находился в самом низу, под сломанной лампой.
Ключ повернулся.
Внутри лежали три вещи: нотариальная папка, фотография моего отца и маленький конверт с его почерком.
Я раскрыла его сама.
«Вивьен, если Роман однажды покажет тебе это, значит, он всё-таки выбрал правду вместо власти. Не верь ему сразу. Заставь его отдать тебе то, что он защищал твоим именем».
Я подняла глаза.
— Что именно ты защищал?
Роман вынул из папки последний документ.
Это был акт передачи всего его легального бизнеса в фонд моего отца. Дата стояла сегодняшняя.
Он не оставлял себе ничего.
Ни компании, ни здания, ни счетов, которые мог использовать Маркус.
— Ты отдал всё? — спросила я.
— Если фонд принадлежит тебе, Маркус не сможет захватить его через меня.
— А ты?
— Я останусь с тем, что заработал сам.
— Кровью и страхом?
Он выдержал мой взгляд.
— С последствиями.
На рассвете мы вернулись в башню. Елена дала показания членам совета фонда, и два старых управляющих подтвердили, что именно Маркус годами подделывал подписи. Виктор привёл охранников, которые нашли людей Маркуса в подземном гараже. Никто не стал устраивать спектакль с громкими угрозами. Маркус потерял доступ к счетам в тот момент, когда я подписала отмену доверенностей.
Он позвонил через час.
Роман включил громкую связь.
— Ты не понимаешь, что делаешь, Вивьен, — сказал Маркус. — Это всё принадлежало твоему отцу.
— Поэтому я забираю это у тебя.
— Роман использует тебя.
Я посмотрела на Романа. Он стоял у окна, но теперь не прятался за стеклом.
— Возможно, — сказала я. — Но решение принимаю я.
Маркус выругался и отключился.
Роман снял с моего пальто заявление об уходе. Бумага всё ещё была сложена вчетверо.
— Я могу принять его сейчас, — сказал он.
— Можешь.
— И ты уйдёшь?
Я посмотрела на документ, затем на папку отца.
— Из твоей организации — да. Из своей жизни я не обязана исчезать только потому, что ты слишком долго молчал.
Он кивнул.
— Что ты хочешь?
Я положила заявление перед ним и разорвала пополам. Не ради него. Ради того, чтобы больше не оставлять свою судьбу на чужом столе.
— Я возглавлю фонд. Ты больше не будешь подписывать за меня ни одной бумаги.
— Согласен.
— И если снова решишь, что мне безопаснее ничего не знать, я уйду без предупреждения.
— Согласен.
— А чувства?
Роман посмотрел на треснувшую пепельницу.
— Их я тоже не буду прятать за приказами.
Он не коснулся меня. Ждал.
Я сама подошла и взяла его за руку. Ладонь была тёплой, с маленьким порезом у большого пальца.
На столе рядом лежал конверт моего отца, а поверх него — ключ от шкафчика семьдесят два.
Роман сжал мои пальцы и тихо сказал:
— Вивьен, теперь это твоё имя на двери.
Пропустили начало?
