ЧАСТЬ 4
Я вырвала телефон из рук матери.
Фотография была сделана в детском отделении десять минут назад.
Мой сын лежал в прозрачном боксе, крошечный, с трубкой у носа. На снимке рядом с ним стояла женщина в форме медсестры. Лица почти не было видно, но на кармане блестела серебряная булавка в форме якоря.
Я знала эту булавку.
Её носили только сотрудники частной охраны Юлиана.
— Он не добрался до ребёнка, — сказал отец. — Это снимок из камеры наблюдения. Его люди могли взять его из архива.
— Нет, — ответила я. — Посмотрите на отражение в стекле.
Мать приблизила изображение.
В отражении виднелся металлический столик и красная папка с эмблемой клиники. На папке лежал пластиковый браслет новорождённого.
— Он действительно был в отделении, — сказала я.
У меня подкашивались ноги, но страх оказался сильнее боли.
Отец повернулся к командиру охраны:
— Перекрыть коридоры. Никого не выпускать.
— А Юлиан?
Я взяла со стола мокрый лист Матео.
— Он хочет, чтобы мы приехали на пирс. Значит, ему нужно не только сбежать. Ему нужно, чтобы мы привезли то, без чего он не сможет забрать деньги.
Мать поняла первой.
— Семейную печать.
Я кивнула.
На ней было выгравировано не просто имя нашей семьи. Печать подтверждала распоряжения фонда. Без неё Юлиан мог вывезти бумаги, но не мог окончательно перевести доверенные активы.
— Он думает, что я приеду сама, — сказала я.
— Ты только что перенесла операцию, — возразил отец.
— И он только что попытался убить меня. Пусть считает, что я всё ещё та женщина, которую можно заставить сделать то, что ему нужно.
Через семь минут я сидела в бронированной машине, пристёгнутая ремнями, с капельницей в руке. Мать держала печать в кармане, а отец слушал доклады по закрытой связи.
На старом пирсе пахло дизелем и мокрым деревом. Грузовое судно покачивалось у причала. Юлиан стоял у трапа, прижимая к груди кожаный портфель.
Рядом с ним была Виктория.
Я не ожидала увидеть её там.
— Ты обещал, что отпустишь меня, — сказала она.
— Я обещал, что ты не сядешь рядом со мной, — ответил Юлиан. — Это разные вещи.
Виктория отступила. На её лице снова появилась та самая холодная улыбка, но теперь она была направлена не на меня.
— Ты сказал, что Женевьева умерла.
— Она должна была умереть.
Юлиан произнёс это спокойно. Слишком спокойно.
Я вышла из машины.
— Но не умерла.
Он резко обернулся. Ветер трепал его рубашку, а в руке у него блестел ключ от каюты.
— Где печать?
— Сначала покажи документы.
— Ты не в положении торговаться.
— Я стою на собственных ногах после того, как ты привязал меня к гидроциклу. Думаю, положение у нас обоих изменилось.
Виктория смотрела на него так, будто впервые видела настоящее лицо человека, с которым спала полгода.
— Ты сказал, что она сама согласилась на прогулку, — прошептала она.
— Замолчи.
— Ты сказал, что лекарство просто усыпит её.
— Я сказал замолчи!
Отец сделал шаг вперёд.
— Виктория, повторите это ещё раз.
Она посмотрела на море. Потом на меня.
— Он принёс капсулы в своей коробке для витаминов. Сказал, что после падения оформит всё как несчастный случай. Я должна была тянуть гидроцикл, а он — вызвать спасателей слишком поздно.
Юлиан бросился к ней, но охрана перехватила его.
Он выронил портфель.
Документы рассыпались по мокрым доскам.
Среди них лежали поддельное приложение к брачному договору, список переводов и расписка, в которой он обещал Виктории должность за участие в «операции по устранению риска».
Я увидела собственное имя в заголовке этой расписки.
Не жена.
Риск.
Именно это он думал обо мне.
— Ты ведь знал, кто я, — сказала я.
Юлиан дёрнулся.
— Что?
— Ты знал о фонде. Поэтому шесть лет делал вид, что случайно нуждаешься в моих советах. Поэтому просил меня подписывать «обычные семейные бумаги». Ты не любил меня. Ты ждал, когда я стану удобной наследницей.
Он смотрел на меня, и в его лице впервые исчезла уверенность.
Но ответил не он.
Из кармана его портфеля выпала флеш-карта с пометкой бухгалтерии. Мать подняла её и вставила в планшет.
На экране открылась переписка Юлиана с человеком, которого я знала с детства.
С моим крёстным, полковником Артуром Беллом.
«После смерти Женевьевы фонд перейдёт под временное управление. Я получу контроль над активами, а ты — долю», — писал Юлиан.
Отец побледнел.
Артур был его старым боевым товарищем. Именно ему отец доверял охрану семейных маршрутов.
— Он передал Юлиану расписание твоих перемещений, — сказала мать. — И доступ к клинике.
Мой отец долго смотрел на экран.
Потом снял с пальца старый перстень с якорем и положил его на ладонь.
— Я сам впустил этого человека в нашу семью, — сказал он.
Я коснулась его руки.
— Ты впустил друга. Предал нас он.
На суд и тюрьму Юлиан рассчитывал как на часть сделки: он собирался скрыться на судне, а его компания должна была перейти кредиторам. Но сделка рассыпалась прямо на пирсе.
Мать немедленно отозвала все займы фонда. Инвесторы, увидев документы, отказались спасать компанию. Виктория подписала признание участия и передала доступ к переписке. Ей всё равно пришлось отвечать за то, что она сделала, но она отдала мне главное — возможность доказать, что это не была случайная авария.
Юлиана задержали не за красивую драму и не ради мести. Его остановили потому, что он пытался бежать с документами и поддельными распоряжениями фонда.
Артура нашли в его доме до того, как он успел уничтожить бухгалтерские записи.
А мой сын выжил.
Через два дня я впервые вошла в отделение без капельницы. Он спал, сжав пальцы вокруг моего указательного пальца. На его браслете было написано имя, которое мы с Юлианом выбрали ещё до предательства.
Михаил.
Юлиан просил увидеть меня перед переводом в тюрьму.
Я согласилась.
Он сидел за стеклом в серой больничной рубашке, без дорогих часов, без улыбки и без своей привычной свиты.
— Я думал, что ты никогда меня не любила, — сказал он.
— Я любила человека, которым ты притворялся.
— Я всё могу вернуть.
— Нет. Ты можешь вернуть только то, что украл. Любовь к этому не относится.
Он опустил глаза на свои руки.
— А ребёнок?
Я достала из сумки копию распоряжения фонда.
— Ты не увидишь Михаила, пока комиссия не решит, что рядом с тобой он в безопасности. И это решение будет принимать не моя боль, а доказательства.
Я поднялась.
— Женевьева.
Я остановилась.
— Почему ты нажала на часы? — спросил он. — Почему ты вообще знала, что отец ответит?
Я посмотрела на его голое запястье.
— Потому что ты никогда не спрашивал, кем я была до тебя.
На обратном пути я заехала в детское отделение. Отец стоял у бокса, а мать держала рядом папку с окончательными бумагами фонда.
— Компания теперь принадлежит комитету, — сказала она. — Но ты можешь забрать её себе. Все долги закрыты.
Я посмотрела на маленькое лицо Михаила.
— Нет. Продайте её сотрудникам. Тем, кто не знал, что их начальник решил превратить беременную жену в строку расходов.
Отец улыбнулся устало.
— А ты?
Я взяла из кармана свои часы. На стекле осталась тонкая царапина от морской соли.
— Я оставлю себе только то, что действительно спасает людей.
Он понял.
Через неделю семейный фонд открыл программу помощи женщинам, которых пытались заставить молчать деньгами, угрозами или чужими фамилиями. Первым пунктом в её уставе стало право на независимую экстренную связь.
Михаил спал у меня на руках, когда техник принёс новые часы.
Я не стала их надевать.
Старые часы лежали рядом с его браслетом, а на их маленьком корпусе всё ещё горела едва заметная царапина.
Я нажала кнопку один раз — не вызывая никого, просто проверяя, работает ли она.
Из динамика раздался голос отца:
— Я слышу тебя, Женевьева.
Я посмотрела на сына и ответила:
— А я слышу его сердце.
Пропустили начало?




