ЧАСТЬ 4 — Я отказалась садиться на гидроцикл на глазах у его партнёров, но через час чужая улыбка заставила его побледнеть

ЧАСТЬ 4

Я вырвала телефон из рук матери.

Фотография была сделана в детском отделении десять минут назад.

Мой сын лежал в прозрачном боксе, крошечный, с трубкой у носа. На снимке рядом с ним стояла женщина в форме медсестры. Лица почти не было видно, но на кармане блестела серебряная булавка в форме якоря.

Я знала эту булавку.

Её носили только сотрудники частной охраны Юлиана.

— Он не добрался до ребёнка, — сказал отец. — Это снимок из камеры наблюдения. Его люди могли взять его из архива.

— Нет, — ответила я. — Посмотрите на отражение в стекле.

Мать приблизила изображение.

В отражении виднелся металлический столик и красная папка с эмблемой клиники. На папке лежал пластиковый браслет новорождённого.

— Он действительно был в отделении, — сказала я.

У меня подкашивались ноги, но страх оказался сильнее боли.

Отец повернулся к командиру охраны:

— Перекрыть коридоры. Никого не выпускать.

— А Юлиан?

Я взяла со стола мокрый лист Матео.

— Он хочет, чтобы мы приехали на пирс. Значит, ему нужно не только сбежать. Ему нужно, чтобы мы привезли то, без чего он не сможет забрать деньги.

Мать поняла первой.

— Семейную печать.

Я кивнула.

На ней было выгравировано не просто имя нашей семьи. Печать подтверждала распоряжения фонда. Без неё Юлиан мог вывезти бумаги, но не мог окончательно перевести доверенные активы.

— Он думает, что я приеду сама, — сказала я.

— Ты только что перенесла операцию, — возразил отец.

— И он только что попытался убить меня. Пусть считает, что я всё ещё та женщина, которую можно заставить сделать то, что ему нужно.

Через семь минут я сидела в бронированной машине, пристёгнутая ремнями, с капельницей в руке. Мать держала печать в кармане, а отец слушал доклады по закрытой связи.

На старом пирсе пахло дизелем и мокрым деревом. Грузовое судно покачивалось у причала. Юлиан стоял у трапа, прижимая к груди кожаный портфель.

Рядом с ним была Виктория.

Я не ожидала увидеть её там.

— Ты обещал, что отпустишь меня, — сказала она.

— Я обещал, что ты не сядешь рядом со мной, — ответил Юлиан. — Это разные вещи.

Виктория отступила. На её лице снова появилась та самая холодная улыбка, но теперь она была направлена не на меня.

— Ты сказал, что Женевьева умерла.

— Она должна была умереть.

Юлиан произнёс это спокойно. Слишком спокойно.

Я вышла из машины.

— Но не умерла.

Он резко обернулся. Ветер трепал его рубашку, а в руке у него блестел ключ от каюты.

— Где печать?

— Сначала покажи документы.

— Ты не в положении торговаться.

— Я стою на собственных ногах после того, как ты привязал меня к гидроциклу. Думаю, положение у нас обоих изменилось.

Виктория смотрела на него так, будто впервые видела настоящее лицо человека, с которым спала полгода.

— Ты сказал, что она сама согласилась на прогулку, — прошептала она.

— Замолчи.

— Ты сказал, что лекарство просто усыпит её.

— Я сказал замолчи!

Отец сделал шаг вперёд.

— Виктория, повторите это ещё раз.

Она посмотрела на море. Потом на меня.

— Он принёс капсулы в своей коробке для витаминов. Сказал, что после падения оформит всё как несчастный случай. Я должна была тянуть гидроцикл, а он — вызвать спасателей слишком поздно.

Юлиан бросился к ней, но охрана перехватила его.

Он выронил портфель.

Документы рассыпались по мокрым доскам.

Среди них лежали поддельное приложение к брачному договору, список переводов и расписка, в которой он обещал Виктории должность за участие в «операции по устранению риска».

Я увидела собственное имя в заголовке этой расписки.

Не жена.

Риск.

Именно это он думал обо мне.

— Ты ведь знал, кто я, — сказала я.

Юлиан дёрнулся.

— Что?

— Ты знал о фонде. Поэтому шесть лет делал вид, что случайно нуждаешься в моих советах. Поэтому просил меня подписывать «обычные семейные бумаги». Ты не любил меня. Ты ждал, когда я стану удобной наследницей.

Он смотрел на меня, и в его лице впервые исчезла уверенность.

Но ответил не он.

Из кармана его портфеля выпала флеш-карта с пометкой бухгалтерии. Мать подняла её и вставила в планшет.

На экране открылась переписка Юлиана с человеком, которого я знала с детства.

С моим крёстным, полковником Артуром Беллом.

«После смерти Женевьевы фонд перейдёт под временное управление. Я получу контроль над активами, а ты — долю», — писал Юлиан.

Отец побледнел.

Артур был его старым боевым товарищем. Именно ему отец доверял охрану семейных маршрутов.

— Он передал Юлиану расписание твоих перемещений, — сказала мать. — И доступ к клинике.

Мой отец долго смотрел на экран.

Потом снял с пальца старый перстень с якорем и положил его на ладонь.

— Я сам впустил этого человека в нашу семью, — сказал он.

Я коснулась его руки.

— Ты впустил друга. Предал нас он.

На суд и тюрьму Юлиан рассчитывал как на часть сделки: он собирался скрыться на судне, а его компания должна была перейти кредиторам. Но сделка рассыпалась прямо на пирсе.

Мать немедленно отозвала все займы фонда. Инвесторы, увидев документы, отказались спасать компанию. Виктория подписала признание участия и передала доступ к переписке. Ей всё равно пришлось отвечать за то, что она сделала, но она отдала мне главное — возможность доказать, что это не была случайная авария.

Юлиана задержали не за красивую драму и не ради мести. Его остановили потому, что он пытался бежать с документами и поддельными распоряжениями фонда.

Артура нашли в его доме до того, как он успел уничтожить бухгалтерские записи.

А мой сын выжил.

Через два дня я впервые вошла в отделение без капельницы. Он спал, сжав пальцы вокруг моего указательного пальца. На его браслете было написано имя, которое мы с Юлианом выбрали ещё до предательства.

Михаил.

Юлиан просил увидеть меня перед переводом в тюрьму.

Я согласилась.

Он сидел за стеклом в серой больничной рубашке, без дорогих часов, без улыбки и без своей привычной свиты.

— Я думал, что ты никогда меня не любила, — сказал он.

— Я любила человека, которым ты притворялся.

— Я всё могу вернуть.

— Нет. Ты можешь вернуть только то, что украл. Любовь к этому не относится.

Он опустил глаза на свои руки.

— А ребёнок?

Я достала из сумки копию распоряжения фонда.

— Ты не увидишь Михаила, пока комиссия не решит, что рядом с тобой он в безопасности. И это решение будет принимать не моя боль, а доказательства.

Я поднялась.

— Женевьева.

Я остановилась.

— Почему ты нажала на часы? — спросил он. — Почему ты вообще знала, что отец ответит?

Я посмотрела на его голое запястье.

— Потому что ты никогда не спрашивал, кем я была до тебя.

На обратном пути я заехала в детское отделение. Отец стоял у бокса, а мать держала рядом папку с окончательными бумагами фонда.

— Компания теперь принадлежит комитету, — сказала она. — Но ты можешь забрать её себе. Все долги закрыты.

Я посмотрела на маленькое лицо Михаила.

— Нет. Продайте её сотрудникам. Тем, кто не знал, что их начальник решил превратить беременную жену в строку расходов.

Отец улыбнулся устало.

— А ты?

Я взяла из кармана свои часы. На стекле осталась тонкая царапина от морской соли.

— Я оставлю себе только то, что действительно спасает людей.

Он понял.

Через неделю семейный фонд открыл программу помощи женщинам, которых пытались заставить молчать деньгами, угрозами или чужими фамилиями. Первым пунктом в её уставе стало право на независимую экстренную связь.

Михаил спал у меня на руках, когда техник принёс новые часы.

Я не стала их надевать.

Старые часы лежали рядом с его браслетом, а на их маленьком корпусе всё ещё горела едва заметная царапина.

Я нажала кнопку один раз — не вызывая никого, просто проверяя, работает ли она.

Из динамика раздался голос отца:

— Я слышу тебя, Женевьева.

Я посмотрела на сына и ответила:

— А я слышу его сердце.

Оцените статью