
ЧАСТЬ 4
— …но и то, кому он на самом деле принадлежит, — закончил Майкл.
В зале никто не пошевелился.
Я слышала только, как в кухне капает вода из плохо закрытого крана.
— О каком распоряжении вы говорите? — спросила я.
Мужчина из службы регистрации назвал номер документа и попросил меня не подписывать никаких бумаг. Потом связь оборвалась.
Грег смотрел на меня так, будто надеялся, что я ничего не поняла.
— Это ошибка, — сказал он.
— Ты только что сказал, что собирался продать мой дом.
— Я думал, что имею право.
Майкл достал из папки ещё один лист.
— Гарольд оформил долю дома не только на вас. После смерти он оставил отдельное распоряжение для общественного фонда. Оно вступало в силу, если дом использовали не для проживания, а для продажи.
Я взяла документ. Бумага была тонкой, с печатью нотариуса и подписью Гарольда внизу. Я узнала её сразу: буква «Г» у него всегда напоминала крюк старого железнодорожного крана.
— Почему я никогда этого не видела?
Грег опустил голову.
— Потому что документ хранился у нотариуса. Я нашёл копию, когда искал бумаги для ссуды.
— И всё равно подал заявление?
— Я думал, что фонд можно будет обойти.
Эмбер закрыла лицо руками.
— Ты знал, что дом нельзя просто продать?
— Я знал, что если ничего не сделаю, нас раздавят долги.
— Нас? — переспросила она. — Ты проиграл деньги. Ты подделал подпись моей матери. Ты использовал моего отца. Не говори «нас».
Грег вздрогнул.
На мгновение мне стало его жалко. Не потому, что он заслуживал жалости, а потому, что передо мной стоял мой ребёнок, которого я когда-то водила в школу за руку. Но жалость не могла превратить подделанную подпись в настоящую.
— Что именно написал Гарольд? — спросила я.
Майкл прочитал вслух:
— «Если Нэнси когда-нибудь решит открыть этот дом для тех, кому некуда идти на Рождество, помещение должно служить этой цели до конца её жизни. После этого оно переходит в фонд помощи семьям железнодорожников и детям без жилья».
У меня задрожали колени.
Я вспомнила, как Гарольд однажды сидел за кухонным столом и чертил что-то на обороте счета за электричество.
— Он сказал, что хочет оставить после себя не только фотографии, — прошептала я.
— Он оставил, — сказал Майкл. — Вы просто не знали, где искать.
Грег сел на стул. Тот скрипнул под его весом.
— Значит, я потерял всё.
— Нет, — ответила Эмбер. — Ты потерял возможность продолжать делать вид, что это случайность.
В этот момент у входа появился пожилой мужчина в форменной шапке. Я узнала его: мистер Коллинз, бывший напарник Гарольда по железной дороге. Он держал в руках старую металлическую коробку для инструментов.
— Майкл попросил меня прийти, — сказал он. — Гарольд оставил эту вещь у меня в день, когда оформлял бумаги.
Я открыла коробку. Внутри лежал ключ и короткая записка.
«Нэнси поймёт. Просто не торопите её».
Грег резко поднялся.
— Вы все сговорились против меня!
Его голос ударился о стены.
Лили заплакала сильнее. Ноа прижался к Эмбер.
Я шагнула между ними.
— Не кричи на детей.
— Ты выбираешь их, а не меня?
— Я выбираю тех, кого ты пытался лишить семьи.
Он побледнел.
— Мама, я твой сын.
— Именно поэтому я так долго верила каждому твоему объяснению.
Майкл положил перед ним копию заявления.
— До утра вы можете добровольно отозвать документы, признать долг и подписать соглашение о продаже имущества, которое действительно принадлежит вам. Дом вы продать не сможете.
— А если я не подпишу?
— Тогда начнётся разбирательство по подделке подписи и незаконному поручительству.
Я подняла ладонь.
— Не сейчас, Майкл.
Он замолчал.
Грег посмотрел на меня.
— Ты не станешь сообщать?
— Я не обещала тебя спасать. Но и мстить тебе не буду.
— Что это значит?
— Ты сам расскажешь Эмбер всё до конца. Ты вернёшь её отцу то, что можешь вернуть. Ты откажешься от дома и от денег фонда. А потом решишь, кем хочешь быть, когда рядом больше не останется лжи.
— А если я не смогу?
— Тогда последствия будут не моей жестокостью, Грег. Они будут твоей подписью.
Эмбер сняла с пальца обручальное кольцо и положила его на стол, рядом с копией заявления.
— Я забираю детей к отцу, — сказала она. — Не навсегда. Но до тех пор, пока ты не перестанешь просить всех платить за твои решения.
Грег посмотрел на кольцо, потом на детей.
— Можно мне попрощаться с ними?
Я кивнула.
Он опустился перед Лили и Ноа на колени. Долго не говорил. Потом произнёс:
— Я сделал то, чего вы не должны были видеть. Это не ваша вина.
Лили обняла его, но Ноа не двинулся. Мальчик держал в руке бумажную снежинку, смятую в середине.
Грег поцеловал дочь в волосы и поднялся. Он стал выглядеть меньше, чем утром, когда звонил мне и назначал часы визита.
Когда они ушли в соседнюю комнату вместе с Эмбер, Майкл подошёл к фотографиям.
— Я много лет хотел узнать, почему вы перестали устраивать эти ужины в старом доме.
— После смерти Гарольда я не могла там сидеть одна.
— А сегодня смогли.
Я посмотрела на зал, на шестьдесят тарелок, на Рут, которая уже раскладывала пирог, и на Пита, спорившего с мистером Коллинзом о толщине ломтиков мяса.
— Сегодня я была не одна.
Майкл улыбнулся и коснулся пальцем фотографии, где мальчик в огромном пальто держал хлеб обеими руками.
— Моя мать рассказывала о вас до самой смерти. Она говорила, что в тот вечер вы спасли не нас, а свою собственную доброту.
— Я просто поставила на стол ещё одну тарелку.
— Иногда этого достаточно, чтобы человек помнил всю жизнь.
Позже мы вынесли из коробки ключ. Он подошёл к маленькому замку на двери кладовой, которую я годами не открывала. Внутри лежали папки Гарольда, старые квитанции и список людей, которым он хотел помогать после выхода на пенсию.
В самом низу лежал конверт с надписью: «Для Нэнси. Открыть, когда дом снова наполнится людьми».
Я развернула письмо.
«Если ты читаешь это, значит, в доме опять шумно. Не убирай лишний стул. Он кому-нибудь понадобится».
Я прижала лист к груди.
Рут ничего не спросила. Просто поставила рядом со мной ещё одну тарелку.
Майкл остался помогать с ужином. Он резал хлеб неровно, слишком толстыми кусками, и каждый раз виновато смотрел на меня.
— Гарольд бы сказал, что это не ломти, а доски, — заметила я.
— Тогда я режу правильно, — ответил Майкл. — Значит, он бы меня запомнил.
За стеной Лили тихо смеялась, а Эмбер впервые за весь вечер позволила себе съесть кусок пирога. Грег уехал не с нами. Он отправился к отцу Эмбер — говорить и подписывать то, что должен был подписать давно.
Я не знала, вернётся ли он когда-нибудь за этот стол.
Но знала другое: его место больше не будет пустовать из-за страха.
Я поставила на него тарелку, положила рядом кусок хлеба и позвала Майкла.
— Садись, мальчик. Ты слишком долго стоял у двери.
