ЧАСТЬ 4
— Кто этот человек? — спросила я, уже пробираясь через зал.
Элеонора догнала меня у гардероба. За стеклянными дверями отеля блестели фары машин, а в моей руке дрожал телефон.
— Томас Рид, — сказала она. — Бывший управляющий фондом. Винсент уволил его четыре года назад.
— Почему он уволил его?
— Томас отказался подписывать документы, которыми Винсент хотел заложить медицинские активы фонда. После увольнения он сохранил копии реестров.
Винсент появился следом. Галстук сбился, на белой манжете расплылось пятно шампанского.
— Грейс, подожди.
— Лили в больнице.
— Я всё исправлю.
— Ты уже исправлял. Букетами. Самолётами. Подарками.
— Я не знал, что банк заблокирует гарантию.
— Ты знал, что ставишь её под удар?
Он замолчал на секунду, и мне не понадобилось ничего больше слышать.
— Да, — сказал Винсент. — Но это была временная мера. Сделка должна была закрыться утром.
— А если бы не закрылась?
— Она бы закрылась.
Он говорил не со мной. Он говорил с собственным страхом.
Мы приехали в больницу через двадцать минут. В коридоре пахло спиртом и тёплым пластиком от медицинских аппаратов. У поста дежурной лежала папка с жёлтой наклейкой, а рядом стоял Томас Рид — худой мужчина в коричневом пальто, с тростью и старым металлическим зажимом на воротнике.
— Миссис Романо, — сказал он, — я принёс оригинал соглашения.
— Почему вы не передали его Элеоноре раньше?
— Потому что обещал вашей бабушке не вмешиваться, пока вы сами не решите бороться.
Винсент усмехнулся.
— Ты всё ещё мстишь за увольнение?
— Нет, Винсент. Я пытаюсь вернуть деньги туда, куда их направляла ваша жена.
Томас протянул мне документ. На последней странице стояла подпись моей бабушки, а ниже — подпись Винсента. Условие было коротким: деньги фонда могли использоваться для лечения детей сотрудников и членов семьи, но не для приобретения коммерческих активов.
Я перечитала строку дважды.
— Значит, оплату лечения Лили нельзя отменить?
— Нельзя. Банк получил поддельное распоряжение, — ответил Томас. — Винсент подписал его как единственный владелец фонда, хотя таким владельцем никогда не был.
Винсент рванулся к бумаге.
— Это ошибка бухгалтера.
— Тогда почему на распоряжении стоит ваша личная печать? — спросила Элеонора, появившись в конце коридора.
Она положила рядом ещё один лист. На нём был список переводов: ожерелье Ванессы, самолёт в Чикаго, аренда апартаментов и платежи за торжество. Все расходы проходили через фонд.
Ванесса тоже приехала. Я увидела её у лифта — без бриллиантов, с ожогом от снятой застёжки на шее.
— Я не знала, — сказала она.
— Я верю, — ответила я.
— Он говорил, что компания принадлежит ему.
— Он говорил это всем.
Ванесса посмотрела на Винсента.
— Ты использовал мои подарки, чтобы скрыть свои долги?
— Не начинай.
— Нет. Теперь начну.
Она сняла с пальца ключ-карту от его частного кабинета и положила её на стойку.
— Там лежат коробки и счета. Забирай всё, что купил мне за счёт своей «империи». Я не стану частью этого.
Винсент побледнел.
— Ты бросаешь меня из-за бумажек?
— Я ухожу из-за того, что ты оставил жену одну в роддоме, а потом назвал это бумажками.
Из палаты вышла врач.
— Грейс, гарантия восстановлена. Лили стабильна. Вы можете её увидеть.
Я вошла внутрь. Маленькая ладонь дочери лежала поверх белой простыни, а прозрачная трубка мягко поднималась и опускалась вместе с её дыханием.
Винсент остановился у порога.
— Можно мне?
Я посмотрела на него. Передо мной стоял не миллиардер, не владелец отелей и не человек с фотографий. Только отец, который однажды выбрал чужой праздник вместо рождения своей дочери.
— Вымой руки, — сказала я. — И не трогай её, пока врач не разрешит.
Он подчинился. В раковине вода била по его пальцам, смывая запах виски и дорогого одеколона. Потом он подошёл к колыбели и едва коснулся края.
— Прости меня, Лили, — прошептал он.
Дочь не открыла глаз.
Я подписала документы фонда на лечение, но не вернула Винсенту управление компанией. Совет оставил сделку замороженной, а Томас стал временным хранителем реестров. Элеонора начала процедуру развода и раздела активов, но я отказалась требовать для себя особняк или частный самолёт.
— Чего ты хочешь? — спросила Элеонора.
— Чтобы фонд получил отдельное крыло для недоношенных детей. И чтобы его назвали именем моей бабушки.
Винсент должен был продать часть личных активов, чтобы покрыть незаконные расходы фонда. Самым первым ушло то самое ожерелье. Его купил неизвестный благотворитель, а деньги вернулись на счёт больницы.
Через неделю совет объявил, что Винсент больше не руководит «Романо Гостиницами». Но главным для меня был не газетный заголовок.
В тот вечер я сидела у кювеза Лили, когда Винсент подошёл к стеклу. Он не просил вернуться. Не обещал стать другим. Он просто принёс конверт с расписанием дежурств и сел на стул у стены.
— Я буду приходить в часы, которые назначит врач, — сказал он. — Даже если ты не захочешь со мной разговаривать.
— Приходи ради неё. Не ради меня.
— Я знаю.
Он достал из кармана маленький пластиковый браслет, который медсестра выдала мне в ночь родов. Я думала, что потеряла его.
— Нашёл в машине, — сказал он. — Там была дата и время.
Я взяла браслет, но не поблагодарила.
В кювезе Лили шевельнула пальцами. Аппарат тихо подал сигнал, и врач улыбнулась, увидев изменение показателей.
Я наклонилась к стеклу.
— Дыши, маленькая. Папа наконец приехал вовремя.
За моей спиной Винсент опустил голову, а на мониторе ровная зелёная линия продолжила подниматься к следующему удару.
Пропустили начало?



