
ЧАСТЬ 4
Завтрашнее утро наступило для меня в четыре часа восемнадцать минут.
Я стояла в больничном коридоре, прижимая к груди папку, а за стеклом реанимации лежала Виктория. Её живот едва заметно поднимался под тонким покрывалом. Рядом с ней пищал монитор, отмеряя жизнь сразу для двоих.
Андрей смотрел на меня из палаты.
— Отдай документы, — сказал он. — Пока ещё можно всё исправить.
Я вошла к нему и положила листы на тумбочку.
— Исправить что? Подделанную подпись? Украденные деньги? Или женщину, которой ты обещал одно и то же место в своей жизни?
— Я был загнан в угол.
— Кем?
Он промолчал.
Ирина Левченко стояла у стены, держа руки в карманах пальто. Михаил Руденко листал бумаги, не поднимая глаз. Галина не двигалась. На её лице за одну ночь будто проступили новые складки.
Телефон снова зазвонил.
— Госпожа Шевчук, — произнёс банковский директор, — человек, указанный в распоряжении о продаже детского отделения, утверждает, что имеет ваше согласие.
— Соедините меня с ним.
На линии раздался спокойный мужской голос.
— Олена, не усложняйте. Ваш супруг подписал предварительный договор. До девяти утра мы должны получить оригинал.
Я узнала голос. Это был Сергей Бойко, председатель попечительского совета центра. Именно его Андрей годами называл другом семьи. Он приезжал на юбилей отца, держал речь на открытии детского отделения и подарил Даше деревянную железную дорогу.
— Вы знали, что Андрей не имеет права продавать отделение?
— Я знал, что он решает финансовые вопросы.
— А теперь знаете, что он лишён доверенности?
Пауза длилась дольше, чем нужно для обычного ответа.
— Такие бумаги можно оспорить.
— Можно. Но вы уже раскрыли главное.
— Что именно?
— Вы звонили не Андрею. Вы звонили владельцу.
Я отключила связь.
Андрей резко задышал.
— Олена, не трогай Сергея. Он единственный мог закрыть мои долги.
— Значит, ты продал ему детское отделение за спасение собственной шеи.
— Я собирался вернуть всё.
Ирина коротко усмехнулась, но без радости.
— Нет. В договоре есть пункт о передаче оборудования и медицинских лицензий. После подписания вы бы уже ничего не вернули.
Я посмотрела на последнюю страницу. Поддельная подпись была сделана умело, но мой отец в своё время научил меня замечать одну деталь: я всегда ставила точку после инициала чуть левее буквы. В подделке точка стояла справа.
Этой мелочи хватало, чтобы сорвать сделку.
Но не хватало, чтобы спасти центр от долгов.
В шесть утра я поехала туда вместе с Ириной. Михаил остался в больнице, чтобы заверить документы, а Галина впервые сама попросила медсестру показать ей, где лежит Виктория.
Центр находился в старом кирпичном здании возле трамвайного кольца. На стене всё ещё висела бронзовая табличка: «Детское отделение имени Павла Шевчука». Мой отец открыл его после того, как не успел спасти мальчика с разрывом аорты. Он говорил, что один пропущенный ребёнок может навсегда изменить врача.
В холле нас уже ждал Сергей Бойко.
— Вы сделали ошибку, Олена, — сказал он.
На его пальце поблёскивал тяжёлый перстень с гербом совета. Я помнила этот перстень: отец терпеть не мог, когда Сергей стучал им по столу во время заседаний.
— Ошибка была не моя. Вы купили договор у человека без права продажи.
— У вас нет средств закрыть кредит.
— У меня есть центр, врачи и двести тридцать семь детей, записанных на операции.
— Дети не оплачивают счета.
Ирина положила перед ним папку.
— Зато оплачивают счета страховые фонды. И у нас есть подтверждение, что деньги выводились через вашу фирму.
Сергей перестал стучать перстнем.
Я посмотрела на неё.
— Откуда это?
Ирина достала маленькую флешку, но не протянула её мне.
— Не запись. Реестр платежей. Я сохранила копии ещё до того, как Андрей понял, что я вижу все счета. Его фирма переводила деньги Сергею, а тот возвращал часть через подрядчика по ремонту.
Сергей поднялся.
— Вы не понимаете, с кем связались.
— Понимаю, — сказала я. — С человеком, который рассчитывал, что я буду занята мужем, любовницей и больницей, пока он заберёт отделение.
Он впервые отвёл взгляд.
Мы не стали устраивать спектакль в коридоре. Ирина отправила документы банку и совету центра. Михаил подтвердил отзыв доверенности. Сделка остановилась до проверки, а кредитный директор согласился не трогать детское отделение, если я лично возьму финансовое управление и предоставлю план погашения.
План был жестоким.
Мне пришлось продать загородный дом, отказаться от собственной зарплаты на год и закрыть взрослое отделение дневной хирургии. Это означало увольнения, разговоры с врачами и ночи над таблицами, от которых немели пальцы.
Но дети остались в своих палатах.
Андрей потерял должность в тот же день. Его имя убрали с таблички руководителей, а все полномочия передали независимому совету. Я не добивалась для него наказания. Мне было достаточно, что он больше не мог распоряжаться ни одной копейкой центра и больше не мог говорить от моего имени.
Галина пришла ко мне вечером. Она держала в руках пакет с вещами Виктории и выглядела растерянной.
— Я просила тебя спасти моего сына, — сказала она. — А теперь понимаю, что просила спасти ложь.
— Андрей жив.
— Он спрашивал о Виктории.
Я не ответила.
— Он хочет увидеть ребёнка, — продолжила Галина. — Но Виктория сказала, что подпустит его только после признания отцовства и отдельного соглашения о содержании.
— Это её решение.
Галина кивнула. Потом достала из пакета маленькую вещь — детскую железную дорогу, ту самую, которую Сергей когда-то подарил Даше.
— Сергей забрал её из кабинета совета. Сказал, что это подарок его семьи.
Я взяла деревянный вагончик. На боку осталась вмятина от Дашиных зубов.
— Он подарил его моей дочери.
— Я знаю, — сказала Галина. — Я видела, как он забирал. И не остановила.
Она положила вагончик на стол и впервые за всю ночь заплакала не о своём сыне.
Через два дня Виктория пришла в мой кабинет на костылях. Она была очень бледной, но держалась прямо.
— Андрей подписал признание, — сказала она. — И отказался от доли в фирме, чтобы покрыть часть долга. Не из любви. Он понял, что иначе я передам переписку и счета в совет.
— Ты должна была сделать это ради себя, а не ради него.
— Я знаю. Поэтому не вернула ему кольцо.
Она положила на стол тонкую серебряную цепочку. На ней висел маленький ключ от квартиры, которую Андрей снимал для неё.
— Квартиру я оставлю ребёнку, если банк не заберёт её за долги. А если заберёт — справлюсь сама.
Я посмотрела на её живот.
— Как врачи?
— Говорят, шанс хороший. Но мне нельзя нервничать.
— Тогда не трать его на Андрея.
Она впервые улыбнулась.
— Вы всё ещё будете лечить моего ребёнка?
— Если понадобится. Но не потому, что он сын моего мужа. А потому, что он пациент.
Когда я вернулась в центр, Даша сидела в холле и собирала деревянную железную дорогу. Она подняла голову.
— Мама, а почему у нас теперь рельсы заканчиваются у кабинета?
Я присела рядом.
— Потому что дальше их нужно проложить заново.
— Я помогу.
Она поставила вагончик на рельсы. Колесо зацепилось за вмятину, которую оставили её зубы, но не остановилось. Вагон медленно проехал мимо таблички с именем моего отца, и Даша прошептала:
— Смотри, он всё-таки доехал.


