ЧАСТЬ 4
Мы выехали через семь минут.
Нора сидела рядом со мной, прижимая папку к коленям. Маркус и Рэйчел ехали следом в другой машине. Я не хотел находиться с ними в одном салоне. Не после того, как понял: последние два года я был не мужем в их истории, а удобным объяснением.
Клиника находилась в двадцати минутах от нашего дома, за старым торговым центром. На парковке пахло мокрым асфальтом и хлоркой из открытого служебного входа.
— Кто эта женщина? — спросил я.
Нора ответила не сразу.
— Её зовут Эмили Грант. Она пришла на перенос эмбриона по договору суррогатного материнства.
Я резко повернул голову.
— Что?
— Рэйчел заключила с ней договор три недели назад.
Внутри у меня будто оборвалась последняя верёвка.
— Значит, она хотела не ребёнка от Маркуса.
— Она хотела ребёнка от вас, — сказала Нора. — Но не хотела, чтобы вы участвовали в его жизни.
В коридоре клиники гудел автомат с водой. За стеклянной дверью сидела Эмили — невысокая женщина лет тридцати, с распечатанным договором на коленях. Рядом стояла её сестра и держала её за плечо.
Рэйчел вбежала первой.
— Эмили, не подписывай ничего!
Эмили встала.
— Вы сказали, что у вас есть согласие мужа.
— Я всё объясню.
— Вы уже объяснили. Вы сказали, что ваш муж знает о переносе и отказывается только от личного присутствия.
Маркус появился в дверях и остановился.
— Рэйчел, что ты ей обещала?
— Ничего, чего не могла дать.
— Ты обещала ей оплату и родительские права, — сказала Нора. — А в договоре указала Даниила как единственного генетического родителя.
Я почувствовал, как пальцы сами сжались в кулак.
— А мне ты собиралась сказать, что ребёнок просто появился благодаря медицинской процедуре?
Рэйчел посмотрела на меня. На её ресницах дрожали слёзы, но жалости я уже не испытывал.
— Я хотела сохранить шанс. После твоих анализов врачи сказали, что другого эмбриона может не быть.
— У нас был один сохранённый эмбрион?
Нора кивнула.
— Один. Самый ранний. Рэйчел знала, что он может быть последним шансом на биологического ребёнка.
Эта правда ударила сильнее всего. Она не просто украла у меня решение. Она взяла единственный шанс стать отцом и превратила его в тайный проект, где мне отводилась роль подписи.
Маркус подошёл к ней.
— Ты сказала мне, что ребёнок будет моим.
— Я сказала, что буду с тобой.
— Это не одно и то же.
— Я была напугана!
— Нет, — ответил он. — Ты была расчётлива. А я был настолько ослеплён тобой, что поверил каждому слову.
Он снял с руки дорогие часы и положил их на стойку регистрации.
— Это за оплату Эмили. Я возвращаю деньги.
Эмили нахмурилась.
— Мне не нужны ваши часы.
— Тогда оставьте их клинике. Но не подписывайте договор с Рэйчел.
Рэйчел уставилась на него.
— Ты не можешь просто бросить меня.
— Могу. И делаю это не из-за Даниила.
Маркус достал телефон и показал экран. Там было письмо от совета директоров его компании. Его отстранили от управления до расследования из-за использования служебной учётной записи. Рэйчел провела рукой по лицу.
— Ты меня предашь?
— Ты сама отправила им документы от моего имени.
Нора попросила Рэйчел пройти в отдельную комнату. Та не двинулась.
— Даниил, скажи ей, что это наш ребёнок.
Я посмотрел на стеклянную дверь, за которой Эмили всё ещё держала договор. Потом на лист с моей поддельной подписью.
— Ребёнок не может быть вашим, пока вы крадёте право другого человека знать правду, — тихо сказала Эмили.
Рэйчел словно получила удар.
Я подписал только один документ — отказ от переноса до полного генетического и юридического разбирательства. Не потому, что хотел наказать Рэйчел. Потому что впервые за два года решение о моём отцовстве должно было принадлежать мне.
Вечером мы вернулись домой по отдельности. Рэйчел собрала вещи в коричневый дорожный чемодан, тот самый, который мы покупали для поездки к морю, так и не состоявшейся.
— Ты меня никогда не простишь? — спросила она у лестницы.
— Я не знаю.
— А если я скажу, что любила тебя?
— Тогда ты должна понять, почему я больше не могу верить словам.
Она кивнула и ушла, не забрав фотографию с полки. На ней мы стояли у фонтана, смеясь над тем, что ветер перевернул бумажный стакан с лимонадом. Я снял рамку и убрал фотографию в ящик.
Через три дня клиника позвонила снова. Нора сказала, что эмбрион сохранён, документы переданы независимому юристу, а Эмили отказалась от договора и вернула задаток. Маркус потерял должность, но оплатил клинике все расходы и дал письменные показания. Рэйчел призналась в подделке подписи и согласилась на лечение, которое раньше скрывала от всех: у неё была тяжёлая тревожная зависимость от беременности и страха остаться без ребёнка.
Это не оправдывало её.
Но объясняло, почему она превращала людей в инструменты, когда паниковала.
Через неделю я встретился с ней в кабинете Норы. Между нами лежала новая форма согласия. На ней не было подписи Маркуса, доверенного лица или чужого номера телефона.
Рэйчел не просила вернуть брак.
Она сказала только:
— Я хочу, чтобы ты сам решил, что будет дальше.
Я взял ручку, но не подписал документ.
— Сначала я хочу поговорить с врачом. Потом с юристом. И только после этого — с тобой.
Она кивнула.
Когда я вышел из кабинета, Нора протянула мне маленькую пластиковую карточку с номером хранения эмбриона. Я сжал её в ладони. На белом поле под лампой светилась короткая надпись: «Принадлежность подтверждается только двумя подписями».
Я вернулся к стойке, где Эмили оставила свой расторгнутый договор. Под линией, предназначенной для моего имени, всё ещё виднелся след чужой подделки.
Я достал ручку и перечеркнул его одним движением.
А потом сказал Норе:
— В этот раз пусть моё имя напишет моя рука.
Пропустили начало?



