ЧАСТЬ 4
Врач назвал время: девять утра. До выступления Орлова оставалось меньше четырнадцати часов.
Я стояла посреди чужой прихожей, держа в руках письмо Сергея. Бумага дрожала не от холода.
— Значит, он всё это время знал? — спросил Артём.
— Не только знал, — ответил Николай по телефону. — Он подписывал отчёты о поисках. На каждый отчёт выделялись деньги. В деле числились десятки выездов, которых не было.
Сергей опустился на стул.
— Орлов сказал, что всё можно исправить, если мальчик исчезнет окончательно.
Я медленно повернулась к нему.
— Ты сейчас пытаешься обвинить другого, чтобы самому выглядеть менее виноватым?
— Я боялся. После аварии Орлов приехал в больницу. Он сказал, что у него есть связи, что меня посадят, а тебя объявят матерью, неспособной воспитывать ребёнка, потому что ты тогда принимала успокоительные.
— Я принимала их после исчезновения Артёма.
— Он использовал это. Сказал, что заберёт тебя в психиатрическую клинику, если я расскажу.
Вера резко подняла голову.
— Ты не говорил, что Орлов угрожал ей.
— Я не мог.
— Ты мог прийти домой. Мог положить перед ней правду. Мог хотя бы не стоять рядом, когда она расклеивала объявления.
Сергей закрыл лицо ладонями. Но я не позволила себе пожалеть его. Не сейчас.
Артём отошёл к стене, где висел его детский снимок.
— Почему вы оставили эту фотографию?
Вера встала.
— Потому что ты однажды спросил, почему во сне женщина плачет. Я показала тебе снимок и сказала, что она существует. Потом ты начал рисовать её. Я надеялась, что память приведёт тебя к ней.
— А потом вы устроили прямую трансляцию?
Вера кивнула.
— Я попросила тебя нарисовать её. Не знала, что ты назовёшь себя Мишей перед тысячами людей. Когда Наталья написала комментарий, я поняла: дальше прятать тебя нельзя.
— Вы могли позвонить мне пятнадцать лет назад.
— Могла. Но я была трусихой.
Эта честность оказалась страшнее оправданий.
Николай прислал на телефон фотографии страниц журнала. На одной стояли дата аварии, номер палаты и подпись Крылова. На другой — перечисление средств фонда Орлова. Возле каждой выплаты стояли инициалы Сергея.
— Я ничего не получал себе, — сказал он.
— Но ты подписывал.
— Орлов обещал оплатить лечение. У Артёма были провалы памяти, приступы. Он мог умереть без наблюдения.
Я посмотрела на Артёма. Он стоял, прижав ладонь к груди.
— Это правда?
— У него до сих пор бывают приступы, — сказала Вера. — Но врачи считают, что причина не только в травме. В клинике нашли врождённое нарушение ритма сердца. Сергей платил за обследования.
Вот чего я не ожидала. В его предательстве была не любовь и не равнодушие. Там был страх, перемешанный с преступлением. Но от этого боль не становилась меньше.
— Мне нужно увидеть этот фонд, — сказал Артём.
— Он опасен, — ответил Николай.
— Опаснее жить человеком, которого придумали другие?
В 7:40 мы приехали к зданию фонда. Орлов уже был внутри. У входа стояли журналисты, камеры и плакат с его лицом: «Пятнадцать лет помощи семьям».
Орлов вышел к нам в тёмном костюме. Сначала он посмотрел на меня, потом на Артёма. В его руке была папка с пресс-релизом.
— Наталья, вам нельзя устраивать сцену.
— Вы уже устроили её пятнадцать лет назад.
Он улыбнулся.
— Вам нужна помощь.
Артём шагнул вперёд.
— Вы знаете, кто я?
Папка выскользнула из руки Орлова. Листы разлетелись по мокрым ступеням.
— Миша? — произнёс он.
— Артём.
Один из журналистов поднял страницу журнала. Другой спросил, почему в отчётах фонда указаны выезды в школы, которых не существовало.
Орлов сделал шаг к Сергею.
— Ты обещал, что он не появится.
И этим выдал себя.
Николай включил громкую связь. Его голос услышали все:
— В архиве есть подпись Орлова на распоряжении о переводе ребёнка под чужую фамилию.
Орлов побледнел.
— Это подделка.
— Тогда объясните, почему на ней ваша печать, — сказала я.
Он посмотрел на Артёма, и на мгновение в его лице появилось не раскаяние, а настоящий страх. Он понял, что потерял не деньги. Он потерял историю, которую пятнадцать лет заставлял всех считать правдой.
Сергей подошёл к микрофону.
— Я расскажу всё.
Я повернулась к нему.
— Не ради меня.
— Знаю.
— И не ради прощения.
— Знаю.
Он рассказал об аварии, больнице, деньгах и угрозах. Говорил хрипло, сбиваясь, но не пропустил ни одной детали. Вера стояла рядом с Артёмом и плакала молча.
Когда Сергей закончил, Артём спросил:
— Ты хотя бы один раз приходил посмотреть на меня?
— Да. Дважды.
— Почему не забрал?
— Потому что ты называл Веронику мамой и боялся меня. Я понял, что не имею права снова ломать твою жизнь.
Артём сжал челюсть.
— Ты уже её сломал.
Сергей кивнул.
— Знаю.
Артём не обнял его. Не простил. Он просто взял меня за руку, и его пальцы оказались такими же тёплыми, как в тот последний день у школьных ворот.
Потом он повернулся к Вере.
— Я не могу продолжать называть вас мамой.
Она побледнела.
— Я понимаю.
— Но я не хочу, чтобы вы исчезли.
Вера закрыла рот ладонью.
— Я останусь, если ты позволишь.
— Останьтесь. Только больше никогда не называйте меня Мишей.
Она кивнула.
Орлова увезли не из-за красивой развязки, а потому что его собственная подпись оказалась на каждом документе, которым он пытался прикрыться. Сергею пришлось самому явиться к следователю и передать все банковские выписки. Вера согласилась дать показания, хотя знала, что её тоже ждёт наказание.
Я не просила для Сергея мягкости. Но и не стала требовать для него уничтожения. Он должен был прожить каждый день с правдой о том, что мог вернуть сына и не вернул.
Артём остался в городе ещё на неделю, чтобы пройти обследование. В кабинете кардиолога он нервно постукивал карандашом по столу, а я держала его старую фотографию.
— Ты правда хранила её все эти годы? — спросил он.
— Все.
— Даже когда думала, что я умер?
— Особенно тогда.
Он долго смотрел на снимок, где десятилетний мальчик улыбался слишком широко и держал в руке бумажную карточку с надписью: «Мама, я вернусь до ужина».
— Я не помню этот день, — сказал Артём.
— Не обязательно помнить всё сразу.
— А если я никогда не вспомню?
Я накрыла его руку своей.
— Тогда мы познакомимся заново.
На выходе из клиники он остановился у автомата с рисунками. Взял карандаш и на обратной стороне старой карточки нарисовал школьные ворота. Рядом стояла женщина в бежевой кофте, а мальчик протягивал ей руку.
— Это ты? — спросила я.
— Это мы, — ответил он.
И впервые за весь день он не подписал рисунок чужим именем.
Пропустили начало?
