ЧАСТЬ 4
Я не сразу поняла её слова.
— Дом папы продать нельзя, — сказала я. — Он принадлежал тебе.
— После его смерти — да.
— Тогда при чём здесь я?
Тереса посмотрела на красную папку. На её обложке остался отпечаток соуса, будто даже эта папка успела побывать среди приготовленной мной еды.
— Твой отец оставил завещание, — сказала она. — Ты была указана совладелицей, но нотариус просил твоё согласие на продажу. Я поставила твою подпись.
У меня задрожали колени.
Родриго резко поднялся.
— Ты продала дом отца без Даниэлы?
— Я собиралась всё исправить.
— Ты говорила, что дом пустует и его нельзя продать из-за документов, — сказала Люсия.
— Я не хотела, чтобы вы знали.
— Кому ты его продала? — спросила я.
Мама сжала губы.
— Фирме, которая выкупает недвижимость. Они заплатили меньше, чем он стоил, но деньги были нужны сразу.
— На долги?
— На кредит. И на прежние долги.
Я отступила к столу. Плечом задела поднос, и ложка звякнула о фарфор.
Дом отца стоял на окраине Керетаро. В его мастерской до сих пор пахло древесной стружкой и воском. Там он научил меня чинить сломанные ящики, там подписал мою первую тетрадь с рецептами, там сказал, что у меня руки человека, который умеет превращать простые вещи в праздник.
Мама продала не стены.
Она продала место, где я ещё могла поговорить с ним.
— Когда сделка? — спросила я.
— Завтра утром.
Телефон снова зазвонил. Я включила громкую связь.
— Госпожа Даниэла, — повторил банковский сотрудник, — нам необходимо ваше письменное возражение. Также сообщаю: покупатель ещё не перечислил последнюю часть суммы. Пока вы не подтвердили подпись, операция может быть остановлена.
Я закрыла глаза.
Вот почему мама устроила ресторан.
Она хотела, чтобы я осталась дома, чтобы все поверили в её версию, а сама собиралась провести вечер с покупателем и банковским посредником. После ужина у неё должно было появиться алиби: вся семья слышала, что я сама отказалась от праздника и сама разрешила использовать свои документы.
Но в этом плане была одна деталь, которую она не учла.
София подняла с пола выпавший лист.
— Бабушка, почему на копии удостоверения стоит дата, когда ты брала у меня телефон?
Тереса посмотрела на внучку.
София продолжила:
— Ты просила мой телефон «для фотографии торта». Я ещё удивилась, зачем тебе мой код.
Мама вскочила.
— Я не брала его для этого.
— Брала, — сказала София. — Я видела, как ты фотографировала документы мамы в её кабинете.
Я повернулась к дочери.
— Почему ты не сказала мне?
— Потому что бабушка сказала, что ты расстроишься и разрушишь семью.
Эта фраза легла между нами тяжелее любого обвинения.
Я подошла к Тересе.
— Ты использовала Софию, чтобы скрывать за собой ложь.
— Я хотела защитить тебя от неприятностей.
— Нет. Ты хотела защитить себя от последствий.
Мама схватила меня за запястье.
— Если я потеряю дом, мне некуда будет идти.
Я посмотрела на её пальцы. На ногте большого пальца облупился золотистый лак. Именно этот палец когда-то держал мою руку у кабинета отца, когда он умирал.
Я могла вырваться и оттолкнуть её.
Но просто сняла её руку со своей.
— Ко мне ты не переедешь.
Она вздрогнула.
Марио встал рядом со мной.
— Но ты не останешься на улице, — сказал он. — Мы найдём временное жильё. При одном условии.
Мама подняла глаза.
— Каком?
— Ты подпишешь отказ от всех претензий к Даниэле и лично сообщишь банку, что она не брала кредит. Завтра утром.
— А если я не соглашусь?
— Тогда документы уйдут туда, куда должны уйти поддельные подписи, — ответил Марио.
Он не произнёс ни одного лишнего слова. И впервые мама поняла: он не спорил с ней, а ставил границу.
Родриго достал второй телефон.
— Я уже отправил копии банковскому сотруднику. И сохранил переписку. Не потому, что хочу уничтожить тебя, мама. Потому что Даниэла должна быть защищена.
Тереса села.
— Ты все против меня.
— Нет, — ответил Родриго. — Мы против того, что ты делаешь с нами.
Позже, в понедельник утром, мы встретились у нотариуса. В маленьком кабинете пахло бумагой и полировкой. На столе лежали заявление об отзыве подписи, признание Тересы и документы по продаже дома.
Покупатель приехал раздражённый.
— Я уже внес деньги, — сказал он. — Не собираюсь терять время.
Нотариус поправил очки.
— Вы внесли только задаток. Основной договор приостановлен из-за возражения совладелицы.
Тереса сидела рядом со мной, сжав в руках край сумки.
— Скажите, что это ваша дочь попросила оформить кредит, — прошептала она.
Я повернула к ней лист.
— Скажи правду сама.
Она долго смотрела на подпись.
Потом взяла ручку.
— Заявление оформлено без согласия Даниэлы. Подпись не принадлежит ей.
Рука у неё дрожала, но слова прозвучали отчётливо.
Покупатель выругался и вышел. Нотариус принял документы, а банк заморозил сделку до окончательной проверки. Это не вернуло мне те два года, когда родственники думали, что я выпрашиваю деньги и скрываю расходы. Не вернуло и тот вечер, когда моя мать решила сделать из меня злодейку ради собственного праздника.
Но дом отца остался непроданным.
Через неделю я приехала туда одна. В мастерской на верстаке всё ещё лежал его маленький латунный угольник. Я взяла его, повернула и увидела на внутренней стороне короткую царапину — след от моего первого неумелого ремонта.
Мама пришла позже. Она стояла у порога, не переступая его.
— Можно войти? — спросила она.
Я посмотрела на неё, потом на пустую стену, где раньше висел календарь отца.
— Войти можно. Но это больше не значит, что тебе всё здесь принадлежит.
Она кивнула.
София ждала во дворе. Я слышала, как она раскладывает на капоте машины контейнеры с оставшимися энчиладами. Мы решили отвезти еду в приют для женщин, пока она не испортилась.
Тереса увидела коробки.
— Ты всё-таки приготовила слишком много, — сказала она.
— Я готовила для людей. Не для твоей версии вечера.
Она опустила глаза.
Мы не обнялись.
Некоторые расстояния нельзя убрать одним признанием.
Но мама сама отдала нотариусу ключи от мастерской и подписала бумагу, по которой больше не могла распоряжаться домом отца. Это было единственное извинение, которое я могла принять.
Перед отъездом София подала мне один контейнер.
— Этот оставь для бабушки.
— Зачем?
— Потому что голодная она всё равно будет врать хуже.
Я невольно улыбнулась. Даже Марио рассмеялся.
Тереса взяла контейнер обеими руками. На крышке осталась крошечная капля красного соуса.
Она посмотрела на меня и тихо сказала:
— Торт тоже был хорошим?
— Да.
— Я не попробовала.
Я достала из холодильной сумки последний кусок торта и протянула ей, но не руку.
— Теперь попробуешь сама. Без гостей, которым нужно что-то объяснять.
Она приняла тарелку и осталась стоять у верстака моего отца, пока я закрывала коробки для приюта.
А на крышке старого деревянного ящика, который он когда-то сделал для меня, ещё виднелась моя неровная первая надпись: «Даниэла — не трогать».
София прочитала её и сказала:
— Мама, теперь это правда.
Пропустили начало?
