ЧАСТЬ 4
— Назовите имя, — сказала я.
Давид медленно перевернул страницу.
— «Веста Девелопмент».
Грэм выдохнул с облегчением, будто услышал не угрозу, а спасение.
— Вот видите? Я всё предусмотрел.
Люциан посмотрел на него.
— Это моя дочерняя компания.
Грэм застыл.
Я не сразу поняла смысл этих слов.
— Вы купили мой архив?
— Нет, — ответил Люциан. — Я купил долг, который Грэм собирался продать вместе с вашей жизнью. Но вчера ночью выяснил, что он попытался провести сделку через компанию, которую я давно контролирую.
Грэм шагнул к нему.
— Ты не можешь забрать мою собственность.
— Она никогда не была вашей.
За окнами церкви гудели машины. Внутри пахло воском, мокрой шерстью и раздавленными белыми розами. Мой букет лежал на ступени алтаря, и из стеблей сочилась вода.
Я смотрела на документ.
— Почему вы не остановили его раньше?
Люциан не ответил сразу.
— Потому что мне нужен был не только его бизнес. Мне нужно было доказать, что он сознательно использовал вашу подпись. Если бы я вмешался до сделки, он бы объявил себя жертвой неудачного партнёрства. Теперь у нас есть нотариус, банковские распоряжения и свидетельница.
Селеста вздрогнула.
— Я не хочу участвовать в его войне.
— Это не война, — сказала я. — Это последствия.
Грэм повернулся ко мне.
— Вивьен, послушай. Да, я совершил ошибки. Но я строил будущее для нас. Твоя компания была слишком маленькой, чтобы выжить самостоятельно. Я собирался объединить её с моими проектами, а потом сделать тебя совладелицей.
— Ты собирался передать её своему кредитору.
— Я собирался выиграть время.
— За счёт моей подписи.
Он провёл рукой по волосам. На пальце у него блеснул перстень с чёрным камнем, который я подарила ему в день основания его первого строительного бюро.
— Ты не понимаешь, сколько людей зависит от меня.
— Двадцать семь сотрудников зависят от моей компании. И ты уже пытался оставить их без зарплаты.
Грэм схватил меня за запястье.
— Ты не разрушишь всё из-за одной женщины и ребёнка.
Я посмотрела на его пальцы.
— Убери руку.
Он не убрал.
Люциан сделал шаг.
— Грэм.
В голосе не было угрозы. Только предупреждение, от которого даже гости отступили.
Грэм отпустил меня.
На коже остались красные следы.
Селеста тихо заплакала.
— Он делал это и со мной, — сказала она. — Не бил. Просто запирал меня в квартире, забирал телефон и говорил, что без него я никто.
Грэм резко повернулся.
— Ты обещала молчать.
Этого признания было достаточно, чтобы его собственные слова окончательно разрушили защиту. Давид записал их в протокол встречи, а Генри Коул поставил рядом подпись и дату.
Я достала телефон.
— Маркус, ты слышал?
— Слышал. Перевод заморожен. И ещё кое-что: рабочие твоей мастерской уже получили уведомление, что зарплата за этот месяц обеспечена отдельным счётом.
Я посмотрела на Люциана.
— Это вы сделали?
— Нет. Это сделала Селеста.
Я повернулась к ней.
Она вытерла лицо рукавом.
— Я продала квартиру, которую он мне оплатил. Внесла деньги на счёт сотрудников. Это немного, но я хотела вернуть хотя бы часть того, что он украл у тебя.
Грэм уставился на неё.
— Ты продала квартиру?
— Да.
— Где ты будешь жить?
Селеста подняла подбородок.
— Не с тобой.
В этой короткой фразе было больше силы, чем во всех его обещаниях за четыре года.
Я подошла к столу, где лежали свадебные бумаги.
— Давид, что нужно, чтобы отменить сделку до полудня?
— Твоя подпись на отказе от залога и заявление о подделке страницы. Но после этого ты потеряешь право требовать обратно часть денег, которую Грэм уже вложил в твою компанию.
Я замерла.
— Сколько?
— Почти триста тысяч.
Это были мои семейные накопления. Деньги, оставшиеся от матери. На них я собиралась открыть вторую мастерскую и обучать молодых реставраторов.
Грэм услышал сумму и снова улыбнулся.
— Вот видишь? Мы можем всё исправить. Подпиши соглашение, и я сохраню компанию. Мы разведёмся позже, если хочешь. Я даже откажусь от доли.
Я посмотрела на него.
— Ты всё ещё думаешь, что речь о свадьбе.
— А о чём же?
— О том, что ты хотел забрать место, которое я строила без тебя.
Я подписала отказ от залога.
Ручка оставила на бумаге тонкую чёрную линию. Та самая линия, которой Грэм когда-то пытался превратить мою жизнь в приложение к своим долгам.
Люциан положил рядом другой документ.
— Ваш долг перед моими компаниями я списываю, если вы сохраните работников и архив. Но есть условие.
— Какое?
— Вы не продаёте «Мерсер Консервационный Дом» ради быстрой прибыли. И не позволяете никому снова подписывать за вас.
Я усмехнулась без радости.
— Это звучит как приказ.
— Это звучит как предложение партнёра.
Я прочитала договор. Люциан не получал долю в моей фирме. Он лишь переводил долг в беспроцентный заём на три года, а контроль оставался у меня.
Я подняла глаза.
— Почему вы помогаете мне?
Он посмотрел на Селесту.
— Потому что её мать когда-то спасла мою сестру. Я слишком поздно узнал, что Селеста — её дочь. И потому что вы не позволили Грэму сделать из неё виновницу собственной жестокости.
Селеста заплакала уже иначе — не от страха.
Священник тихо закрыл книгу.
— Церемония отменяется?
Я взглянула на белые розы, на пустые стулья, на снимок УЗИ возле нотариального журнала.
— Да. Но не всё, что должно было начаться сегодня, закончится здесь.
Грэм рассмеялся, но смех сразу сорвался.
— Ты думаешь, сможешь управлять компанией одна?
— Я уже управляла ею одна. Просто позволяла тебе стоять рядом и делать вид, что это твоя заслуга.
В полдень Давид отправил документы в банк. Сделка с «Вестой Девелопмент» была отменена. Деньги Грэма заморозили кредиторы, а его строительные проекты перешли тем, кто финансировал их на самом деле. Он потерял не только состояние.
Он потерял право называться человеком, который всё контролирует.
Селеста уехала из гостиницы с Давидом. Он нашёл для неё жильё рядом с клиникой и настоял, чтобы все дальнейшие разговоры с Грэмом проходили через него.
Я осталась в церкви ещё на несколько минут.
Не ради Грэма.
Ради той женщины, которая неделю назад подписала бумагу, не сняв перчаток с рук.
На выходе я встретила Генри Коула. Он протянул мне свою кожаную книгу.
— Возьмите копию записи, — сказал он. — Не отдавайте её никому.
— Вы не боитесь последствий?
— Боюсь. Но ещё больше боюсь однажды увидеть, что промолчал, когда мог остановить подделку.
Я поблагодарила его и вернулась в мастерскую до вечера. Рабочие ждали меня у длинного стола, где лежало крестильное платье девятнадцатого века. Тонкая ткань разошлась по шву, и все смотрели на повреждение.
— Мы будем чинить его? — спросила молодая помощница.
Я взяла медную иглу из кармана. На ней ещё виднелась маленькая тёмная царапина от моего пальца.
— Будем, — ответила я. — Но сначала вытащим все нитки, которые пришил не тот человек.
На краю стола лежал снимок Селесты. Я не выбросила его. Он больше не был доказательством предательства.
Он стал первым документом, который заставил меня прочитать собственную жизнь до последней строки.
За стеной зазвонил телефон. Это была Селеста.
— Вивьен, — сказала она, — ребёнок сегодня снова начал двигаться.
Я улыбнулась и осторожно продела медную иглу сквозь старый шёлк.
— Тогда пусть знает: его мать больше никому не отдаст свою подпись.
И под моими пальцами разошедшийся шов снова сошёлся, стежок за стежком.
Пропустили начало?
