ЧАСТЬ 4
…Я понял, зачем Вейл выбрал именно этот адрес.
Под арсеналом находилось старое хранилище документов. После смерти Женевьевы я запечатал его, потому что там лежали бумаги нашей семейной медицинской компании. Доступ имел только я.
И ещё один человек.
Прескотт Хейл.
— Ты знал о хранилище? — спросил я.
Он не ответил сразу. Красная лампа аварийного освещения резала его лицо пополам.
— Знал.
— Значит, Вейл получил сведения от тебя.
— Не напрямую.
Я ударил ладонью по панели лифта.
— Мои дети под землёй, доктор держит мою жену, а ты говоришь мне «не напрямую»?
Прескотт вынул из кармана связку ключей. На одном была выжжена маленькая буква «Ж».
— Женевьева сама попросила меня оставить ему проход.
Елена отшатнулась.
— Ты работал на него?
— Я работал на Женевьеву, — ответил Прескотт. — Два года назад она приехала ко мне после аварии. У неё были сломаны рёбра и ожоги на руках. Она знала, что Вейл ищет её. Она попросила спрятать детей и передать тебе доказательства только тогда, когда врачи назовут им последние дни.
Я смотрел на него и не мог дышать.
— Ты видел её живой всё это время?
— Да.
— И молчал?
— Потому что она боялась, что ты бросишься мстить. А Вейл ждал именно этого. Он поставил наблюдение за каждым твоим счётом, за каждым человеком возле дома.
Внутри меня поднялась ярость, но за ней было кое-что страшнее: понимание, что Женевьева сознательно позволила мне оплакивать её.
Лифт остановился на уровне минус три.
Мы вышли в арсенал. Запах масла смешивался с запахом бетона. За дальнейшей стеной мигал зелёный огонёк хранилища.
Дверь была открыта.
Вейл стоял возле переносных каталок. Джона и Блайт лежали под прозрачными защитными покрывалами, подключённые к портативным аппаратам. Рядом находился человек в форме охранника больницы.
— Остановите лечение, — сказал Вейл. — И дети проживут ещё несколько часов.
— Ты лжёшь, — ответил я.
— Нет. Я единственный, кто умеет управлять изменёнными клетками.
Елена шагнула ко мне.
— Он хочет образец.
— Где он? — спросил Вейл.
Я достал из кармана карточку Женевьевы.
— Сначала покажи мне жену.
Вейл усмехнулся.
— Она умерла прошлой зимой.
— Тогда ты не получишь ничего.
Он поднял пистолет к Блайт.
— У тебя нет выбора.
— Есть.
Прескотт бросил связку ключей в сторону охранника. Тот рефлекторно повернулся, и Елена ударила его металлическим фонарём по запястью. Пистолет упал. Я рванулся к детям, а Прескотт заслонил их собой.
Вейл выстрелил.
Пуля вошла Прескотту в плечо. Он пошатнулся, но удержался на ногах.
— К панели! — крикнул он.
Я разбил стекло аварийного управления. В хранилище включилась система очистки воздуха, и тяжёлые металлические шторы начали опускаться. Вейл бросился к контейнеру с образцами.
Елена схватила его за руку.
— Это за Женевьеву.
Он оттолкнул её, но задержался на секунду. Этой секунды хватило.
Прескотт захлопнул одну из штор между Вейлом и выходом. Доктор оказался заперт в узком отсеке с контейнером, но без доступа к детям.
Я вытащил Джону из креплений. Он был ледяным и почти невесомым.
— Папа, — прошептал он. — Где мама?
— Она ждёт нас.
— Она правда не ушла?
Я посмотрел на Елену.
— Правда.
Мы вывезли детей через служебный тоннель. На поверхности уже стояли машины скорой помощи, но я не позволил Ятсу снова вести лечение по старой схеме.
— Выберите препарат по настоящим анализам, — сказал я. — Даже если это единственный шанс.
Ятс кивнул.
— Тогда шанс есть.
В 23:40 мы приехали в закрытое загородное отделение, указанное на карточке. Здание стояло среди сосен, окна были заклеены изнутри. В палате горела одна лампа.
Женевьева лежала на узкой кровати. Она стала почти неузнаваемой: короткие волосы, шрам у виска, тонкая трубка под носом. Но когда я вошёл, её пальцы сразу сжали край одеяла.
— Лоусон, — сказала она.
Я остановился в двух шагах.
— Ты позволила мне похоронить тебя.
— Я знаю.
— Я каждую ночь разговаривал с пустым стулом.
— Мне было страшно, что Вейл доберётся до детей.
— А мне не было страшно? Ты могла сказать.
Она закрыла глаза.
— Если бы я сказала, ты бы пошёл за ним. Он ждал этого. У него были люди в твоей охране, в больнице, в банке. Я выбрала, чтобы ты ненавидел меня, а не умер рядом со мной.
Эти слова не оправдали её. Но в них была цена, которую она платила каждый день.
Я подошёл к кровати.
— Почему Елена?
Женевьева слабо улыбнулась.
— Она спасла меня после аварии. Её брат работал в лаборатории Вейла и погиб, когда попытался вынести журнал. Елена могла уйти. Но осталась.
Елена стояла у стены, прижимая к ладони медальон.
— Я не знала, можно ли вам верить, — сказала она. — Поэтому пришла в тот день без денег и без другого пути.
— Ты пришла не просить работу, — ответил я.
— Я пришла проверить, будете ли вы бороться за детей, если всё потеряете.
Я посмотрел на Джону и Блайт через стекло. Врачи меняли им препараты. На экране монитора цифры медленно поднимались.
Прескотта увезли на операцию. Он выжил, но больше не смог вернуться к охране. Я оплатил лечение его дочери — не как награду, а как долг, о котором он никогда не просил.
Доктор Ятс передал все документы следователям, а Вейла нашли запертым в собственном отсеке. Его лаборатория закрылась в тот же день. Он потерял не только деньги и имя, но и доступ к тому, ради чего разрушил столько жизней: к детям, которых считал своей собственностью.
Женевьева дала показания через два дня. Потом снова уснула.
Когда Джона наконец смог сам поднять руку, он попросил принести плюшевого кита. Хвост ему пришили в больнице толстой белой нитью. Блайт положила игрушку между ними и спросила:
— Мама будет жить с нами?
Женевьева посмотрела на меня.
Я не мог обещать прежнюю семью. Слишком много в ней было лжи, боли и страха.
Но я мог обещать правду.
— Она будет рядом, пока мы все учимся говорить её вслух, — сказал я.
Женевьева протянула руку детям. Блайт коснулась её пальцев, а Джона положил ладонь поверх её ладони.
На шее Женевьевы больше не было медальона. Елена вернула его ей, но Женевьева надела цепочку на шею Блайт.
— Пусть хранит вас, — прошептала она.
Блайт сжала янтарную каплю и посмотрела на мать.
— Только не исчезай снова.
Женевьева закрыла глаза, и слеза скользнула к её уху.
— Не исчезну.
За стеклом мониторы продолжали мерно отсчитывать каждый вдох. А на маленькой шее Блайт медальон впервые за долгие годы лежал поверх больничной рубашки — не как память о погибшей женщине, а как обещание, которое наконец услышали все четверо.
Пропустили начало?
