ЧАСТЬ 4
— Через заднее окно, быстро! — Юрий толкнул нас к дальней стене сторожки.
Мы выбрались наружу. Юрий споткнулся о рельс, но Клара удержала его за плечо. У станции осталась машина незнакомцев; мы добрались до нашей и отъехали, прежде чем те заметили нас.
— Виктор хочет заманить вас в дом, — сказал Юрий.
— Там мамин сундук, — ответила Клара. — Мы должны узнать, что в нём.
— Он ещё утром отключил там пожарную сигнализацию.
Я снова раскрыла зелёную тетрадь. Среди фамилий людей, которым отец платил за молчание, была фамилия директора приюта, где мама работала последние годы. Рядом значились переводы со счетов приюта и дата, которую я знала слишком хорошо: день маминой смерти.
По дороге мы сложили то, что помнили, с тем, что нашли в записях. Виктор подделал мамино завещание, вывел деньги приюта и заставил её подписать документы. Когда она поняла, что происходит, он запер её в доме под видом болезни. Она умерла от сердечного приступа, но последние дни провела в одиночестве не по своей воле.
К дому мы подъехали в 19:36. На веранде висел колокол с треснувшим язычком, у двери стоял старый керамический горшок в форме лягушки. Здесь мы с Кларой когда-то спали на двух узких кроватях и прятали письма под половицей чердака.
В окнах горел свет.
Юрий остался в машине и позвонил знакомому из городской архивной службы. Он хотел передать туда копии тетради, чтобы они не исчезли вместе с нами. Потом мы с Кларой вошли в дом.
Отец сидел в гостиной. Он похудел, но держался прямо. Рядом с кислородным баллоном на столе стоял мамин медный сундук. У камина нас ждал незнакомый мужчина.
— Это Глеб, — сказал отец. — Он заберёт бумаги.
— Пусть уйдёт, — потребовала Клара.
Отец усмехнулся:
— Десять лет пряталась, а теперь решила мне приказывать?
— Ты оставил меня умирать.
— Я оставил тебя жить.
— Ты сжёг мою машину и похоронил вместо меня чужие останки.
— Я спас тебя от тюрьмы.
Мне стало холодно.
— От какой тюрьмы?
— Твоя сестра украла деньги фонда, Сара.
— Нет, — сказала я.
На последней странице тетради я уже видела подпись под отчётом о переводе средств. Свою подпись. И теперь вспомнила, как отец попросил меня подписать пустой бланк: уверял, что это заявление на ремонт крыши.
— Ты подставил меня.
— Я собирался вернуть деньги.
— И потому заставил меня десять лет оплакивать Клару?
— Иначе она бы всё рассказала. А ты бы пошла против меня.
— Я и сейчас иду против тебя.
Глеб рванулся к тетради. Клара отступила, а я схватила со стола медный подсвечник. Он замер: в комнату вошёл Юрий с раскрытой жестяной коробкой.
— Номер вашей машины я записал, — сказал он отцу. — Копию журнала уже передал в архив.
Отец вскочил, сорвав с лица кислородную трубку.
— Ты обещал молчать.
— Я молчал десять лет. Хватит.
Глеб побледнел.
— Вы сказали, что документов нет.
— Они были в сундуке, — ответил отец.
— Нет, — сказала Клара. — Там другое.
Она подняла крышку. Под полотенцем лежали мамины письма и маленький конверт: «Саре и Кларе открыть вместе».
Я узнала мамин почерк. Клара вынула лист, исписанный неровными строками.
«Если вы читаете это вместе, значит, Виктор больше не может разделить вас. Он скажет, что хотел защитить семью. Не верьте словам. Смотрите на то, что он сделал с теми, кто ему доверял».
Отец отвернулся.
— Она была больна и не понимала, что пишет.
— Она поставила дату, — сказала я. — За три дня до аварии.
Дальше мама объясняла, где спрятала копии финансовых документов: в деревянной спинке старого кресла на чердаке. После её похорон отец велел выбросить кресло, так и не узнав о тайнике. Клара вспомнила, что Юрий отвёз его на станцию и оставил в кладовке.
Вот чего отец боялся больше тетради.
В 20:12 мы вернулись на станцию. Кресло стояло под брезентом. Под сломанной пружиной оказались копии переводов, мамины заявления и снимок, который Юрий сделал до пожара. На фотографии был виден номер машины: она принадлежала Виктору, а не Кларе.
Глеб исчез ещё до нашего возвращения. Позже выяснилось, что он был бухгалтером отца, а не наёмником. Он согласился помочь нам в обмен на документы, доказывающие, что Виктор годами шантажировал и его.
Отец не смог уехать из дома: после приступа его забрала вызванная врачебная бригада. Копии тетради, писем и фотографии передали в больницу вместе с медицинскими бумагами. Виктор пытался назвать нас неблагодарными дочерьми, но уже не мог помешать нам рассказать правду.
На следующий день архив официально принял документы. После проверки старого дела запись о смерти Клары отменили и восстановили её имя в записях.
Это не вернуло мне десять лет. Не вернуло Кларе молодость. Не вернуло маму.
Но у нас снова был выбор, которого отец лишил нас в ту ночь.
Мы сидели на платформе. Я достала из кармана брелок в форме жёлтого автобуса — всё это время он лежал у меня в машине, а перед поездкой в дом я взяла его с собой.
— Ты его сохранила? — спросила Клара.
— Да.
— Тогда вот что должно быть рядом с ним.
Она разжала ладонь. На её коже лежала маленькая металлическая звезда — вторая половина брелока, которую я считала потерянной ещё до аварии.
— Я забрала её из машины, — сказала Клара. — Чтобы помнить, что ты ждёшь меня.
Я не смогла ответить. Просто соединила две половины. Они защёлкнулись, и внутри тихо звякнула спрятанная пружина.
Клара улыбнулась сквозь слёзы.
— Видишь? Мы всё-таки уехали к морю.
Вдали на рельсах показался поезд. Я крепко сжала её руку.
— Только сначала расскажем маме, что нашли её письмо.
Колокол на старой станции качнулся от ветра, и треснувший язык наконец ударил по металлу.
«Сара, приезжай за мной» — и на этот раз я уже держала сестру за руку.
