ЧАСТЬ 4
— Кого? — спросил я.
Роман уже набирал номер водителя, но Лидия остановила его, схватив за запястье.
— Не звоните никому из охраны фонда. Среди них есть человек Бекетова.
— Говорите.
Она достала из сумки маленькую пластиковую карточку, исписанную карандашом.
— Это пропуск в старое отделение клиники. Бекетов забрал оттуда медсестру Елену Воронцову. Она видела, как Кэтрин привезла Марис три года назад. Видела, кто подписал отказ от лечения. И видела, как документы переписывали.
Кэтрин попятилась.
— Елена ничего не видела.
— Тогда почему вы только что побледнели? — спросила Лидия.
Я не стал ждать объяснений.
Через семь минут мы мчались к клинике в машине Романа. Энни сидела рядом со мной, укрытая его форменной курткой. Она держала в ладони одну спасённую булочку и не ела её.
— Можешь съесть, — сказал я.
— А маме хватит?
Я посмотрел на этот маленький круг теста с ванильной начинкой и почувствовал, как внутри поднимается стыд.
— Я куплю ей целую корзину. Но сначала мы найдём маму.
— Ты точно не уйдёшь?
— Точно.
Клиника Святого Иосифа находилась в старом кирпичном корпусе у железнодорожных путей. В приёмной пахло хлоркой, мокрыми зонтами и дешёвым кофе. Дежурная сестра увидела Энни и сразу поднялась.
— Палата Марис Вильямс на втором этаже, — сказала она. — Но вашу жену пытались перевести час назад.
— Кто?
— Мужчина предъявил доверенность от Кэтрин Вильямс.
Я почувствовал ледяную пустоту под рёбрами.
Мы поднялись по лестнице. На площадке лежал разбитый пластиковый стакан, а возле служебного входа качалась незапертая дверь. За ней доносился гул двигателя.
Роман выбежал первым.
— Машина уезжает!
Я увидел белый фургон, который уже сворачивал к воротам. На заднем стекле блеснула ладонь.
— Марис! — крикнул я.
Энни рванулась вперёд, но я удержал её. Роман передал охраннику ключи, и через минуту мы оказались на дороге.
Фургон остановили у грузового переезда. Из него вышли Бекетов, Елена Воронцова и Марис, бледная, в больничной рубашке. Её волосы были коротко острижены, на виске темнел след от пластыря.
Она увидела меня и сразу закрыла глаза.
— Я не хотела, чтобы ты приезжал.
— А я три года ехал не туда.
Энни выскочила из машины.
— Мама!
Марис опустилась на колени, хотя её трясло. Дочь бросилась к ней, и две худые руки сомкнулись вокруг девочки.
Я стоял в нескольких шагах, боясь приблизиться. Марис подняла лицо.
— Ты правда думал, что я тебя бросила?
— Да.
— А я думала, что ты нас бросил.
Между нами лежали три года, двадцать семь неотправленных писем и тысячи переводов, превращённых в чужие украшения.
— Я виновата, что поверила Кэтрин, — сказала Марис. — Она показывала мне твои подписи и говорила, что ты просишь не звонить. Когда заболела, я решила, что Энни будет легче без меня.
— Тебе не нужно было решать за меня.
— Я боялась.
— Я тоже.
Елена Воронцова шагнула вперёд. Её пальцы дрожали, но голос был твёрдым.
— Я работала в клинике, когда Кэтрин привезла Марис. Она сказала, что муж отказался оплачивать лечение. Потом Бекетов предложил мне деньги за молчание. Я взяла их, потому что у сына была операция. Но сегодня поняла, что дальше жить с этим не смогу.
Бекетов усмехнулся.
— Трогательная исповедь. Только без оригиналов она ничего не стоит.
Лидия подняла пластиковую карточку.
— Оригиналы в архивном сейфе. Ключ от него был у Елены.
Бекетов бросился к ней, но Роман перехватил его руку. Никаких красивых признаний не понадобилось: на внутренней стороне его запястья осталась красная полоса от ремня сумки, а из кармана выпал ключ с номером архива.
В ту же ночь Кэтрин сама приехала в клинику. Она вошла в палату без охраны, сняла бриллиантовое ожерелье и положила его на стол рядом с медицинскими счетами.
— Это вернёт хотя бы часть денег, — сказала она.
Марис отвернулась.
— Мне не нужно ваше ожерелье.
Кэтрин посмотрела на Энни.
— Я хотела, чтобы мой сын остался рядом. Я боялась, что Марис заберёт его, а потом он забудет обо мне.
— Поэтому вы сделали так, чтобы мы голодали? — спросила Энни.
Кэтрин открыла рот, но ответила не сразу.
— Я думала, что если ей будет некуда идти, Уильям вернётся ко мне.
Я закрыл глаза. Это была вся правда — не оправдание, а голая причина, от которой становилось ещё тяжелее.
— Вы получили, чего хотели, — сказал я. — Я вернулся. Только уже не к вам.
Она кивнула и впервые посмотрела на меня не как на ребёнка, а как на человека, которого потеряла собственными руками.
Бекетов лишился доступа к фонду ещё до рассвета. Лидия передала архив банку, и деньги вернули на счёт Марис. Кэтрин подписала документы о полном отказе от управления семейными средствами. Я не стал добиваться её заключения: для неё наказанием стало не ожерелье, а пустой стол в зале, где она когда-то распоряжалась всеми.
Марис ждала сложное лечение. Я остался рядом, но не обещал чудес. Мы вместе заполняли бумаги, выбирали врача и считали не деньги, а дни, которые можно было вернуть Энни.
Утром я принёс в палату свежий хлеб. Не из праздничного зала и не из мусорного бака — тёплый, с хрустящей коркой. Энни отломила кусочек, понюхала и протянула его матери.
Марис улыбнулась сквозь слёзы.
— Сама съешь.
— Мы поделим, — сказала Энни.
Я достал из кармана последнее письмо, которое Лидия нашла в архиве. На обороте Марис когда-то написала всего одну строку: «Если он придёт, не спрашивайте, почему так поздно. Просто посадите его рядом».
Я сел возле кровати.
Марис положила ладонь поверх моей, а Энни устроилась между нами с корзиной хлеба на коленях.
За стеклом грузового переезда снова загорелся красный сигнал, и поезд медленно потащил за собой длинную цепь пустых вагонов.
Энни откусила хлеб и сказала:
— Папа, теперь ты знаешь дорогу.
Пропустили начало?
