ЧАСТЬ 4
Я прижал телефон к уху так сильно, что заболела ладонь.
— Назовите фамилию врача.
— Доктор Эванс. Но он умер три года назад.
Матвей смотрел на меня снизу вверх. Клара стояла рядом, белая, как стена. Грэм медленно поднял руки, а Дэниел продолжал сидеть на полу, прижимая ладонь к разбитой губе.
— Вы слышали? — спросил я.
Дэниел усмехнулся.
— Поддельная запись ничего не меняет.
— Меняет всё, — сказала Клара.
Она вытащила из папки ещё один лист. Бумага была тонкой, с отпечатком больничного архива и пятном от йода в углу.
— Матвей был ранен до взрыва. Значит, бомба не предназначалась для него.
Я почувствовал, как холод пробирается под рубашку.
— Тогда для кого?
Грэм закрыл глаза.
Клара ответила вместо него:
— Для Элизабет. Она уже собиралась рассказать, что Матвея пытались убить раньше.
В коридоре повисло молчание, но это было не молчание страха. Это была секунда, когда все детали наконец встали на свои места.
Четырнадцать месяцев назад я получил звонок из клиники: у Матвея внезапно отказали ноги после падения с лестницы. Я приехал туда за двадцать минут. Элизабет настояла, что сама отвезёт его домой. По дороге взорвалась машина.
Я всегда думал, что нападавшие хотели убить нас обоих.
Но они хотели уничтожить Элизабет после того, как она поняла: моего сына сначала отравили лекарством, вызвавшим паралич, а потом использовали взрыв, чтобы выдать это за случайный ущерб.
— Кто дал ему лекарство? — спросил я.
Грэм открыл глаза.
— Я.
Матвей вздрогнул.
Я шагнул к нему.
— Зачем?
— Дэниел сказал, что это временно. Что ребёнка вылечат, а вы подпишете управление фондом, когда увидите счета на лечение.
— Ты верил ему?
— Я верил деньгам.
Дэниел резко поднялся.
— Не слушайте этого старика! Он сам всё придумал.
Грэм повернулся к нему.
— У меня сохранилась книга выдачи препаратов. Я записывал каждую дозу. Потому что боялся, что вы уберёте и меня.
Он достал из внутреннего кармана маленькую записную книжку с обожжённым краем. На каждой странице стояли даты, время и инициалы Дэниела.
Дэниел бросился к нему. Я успел перехватить его запястье.
— Ты использовал моего сына, чтобы получить фонд.
— Я спасал компанию! — выкрикнул он. — Элизабет собиралась отдать всё благотворительному центру, а ты бы разорил себя, продолжая лечить Матвея!
— Ты боялся потерять деньги.
— Я боялся, что вы оба уничтожите то, что я построил!
Он сам сказал это. Не Грэм. Не я. Он.
За стеной завыла сирена. Один из охранников, которого мы считали погибшим, включил резервную систему и вызвал помощь. Но я не позволил случившемуся превратиться в простую историю о виновных и наказании.
Я достал телефон и набрал номер, который хранил отдельно от всех.
— Мира, это Винсент. Подними архив Элизабет. Полностью. Все письма, счета и медицинские записи.
Клара нахмурилась.
— Кто такая Мира?
— Бухгалтер фонда. Элизабет наняла её перед смертью.
— Почему вы не обращались к ней раньше?
Я посмотрел на папку.
— Потому что Дэниел сказал, что она уехала.
В этот момент телефон Клары зазвонил. Она ответила и побледнела.
— Мира не уезжала, — сказала она. — Она всё это время была в загородном доме Элизабет. И только что нашла сейф.
— Что в нём?
— Письмо Матвею. И указание, кому передать фонд, если с вами что-то случится.
Матвей тихо сказал:
— Мне?
Клара кивнула.
— Тебе. Но не деньги. Выбор.
Я не понял.
Она раскрыла письмо. Почерк Элизабет сразу узнал бы даже в огне.
«Винсент, если ты читаешь это, значит, я не успела объяснить. Не превращай Матвея в причину для мести. Отдай ему право решить, что делать с фондом, когда он сможет говорить. И не доверяй человеку, который обещает сохранить всё прежним».
Я перечитал последнюю строку.
Дэниел смотрел на меня, будто надеялся, что я снова стану тем испуганным вдовцом, которому достаточно показать цифры.
Но Матвей протянул руку к письму.
Я передал его ему.
Он читал медленно, по одной строке. Потом поднял взгляд.
— Мама хотела, чтобы я говорил?
Клара села рядом с ним.
— Она хотела, чтобы тебя услышали.
— Тогда я хочу продать компанию.
Дэниел рванулся вперёд.
— Ты ребёнок! Ты не понимаешь, что говоришь!
Матвей повернул к нему кресло.
— Я понимаю, что ты сделал.
Это были первые слова, сказанные им не из боли и не из страха.
Я опустился перед сыном на одно колено.
— Продадим, если ты уверен. Но сначала восстановим клинику, где тебя лечили. Купим оборудование. Наймём врачей, которые не будут считать детей строками в отчётах.
— А Грэм?
Я посмотрел на старика. Он держал обожжённую книжку обеими руками.
— Он ответит за то, что сделал.
Грэм кивнул.
— И приму любое решение.
— Но он сохранит свою пенсию, — сказал Матвей. — Если отдаст все записи семьям других пациентов.
Грэм заплакал беззвучно.
Клара отвела взгляд, а я понял, почему Элизабет доверила ей ключ. Не потому, что Клара была сестрой. Потому что она умела видеть в людях не только вину и страх.
Позже, когда приехали люди из клиники и забрали документы, Матвей попросил отвезти его в зимний сад. Там стоял старый рояль Элизабет, покрытый пылью после взрыва. Он долго смотрел на клавиши.
— Я не умею играть, — сказал он.
— Ты можешь научиться.
— А если не получится?
— Тогда мы найдём другую музыку.
Клара принесла его деревянного кита. Внутри, под вырезанной буквой «Л», лежал крошечный ключ от сейфа. Матвей вставил его в замок маленькой шкатулки, которую Мира привезла из загородного дома.
Внутри оказался последний лист.
На нём Элизабет написала всего одну фразу для сына:
«Не позволяй человеку, который сломал твою жизнь, решать, каким будет её следующий звук».
Матвей провёл пальцами по клавишам.
Одна нота прозвучала неровно, почти сердито.
Потом вторая.
Клара улыбнулась сквозь слёзы.
А я впервые за четырнадцать месяцев услышал не воспоминание о взрыве, а голос моего сына, который сказал:
— Папа, запиши. Я хочу продолжить.


