ЧАСТЬ 4
Я приложила телефон к уху.
— С кем я говорю? — спросила женщина.
— С Екатериной, женой Артёма. Что значит второй залог?
— В августе оформляли потребительский кредит под обеспечение недвижимости. В заявлении указано, что Евдокия Степановна лично присутствовала у нотариуса.
Бабушка медленно села в кресло. Латунная ручка трости блеснула у её колена.
— В августе я лежала после перелома, — сказала она. — И не выходила из дома.
Артём шагнул ко мне.
— Отдай телефон.
— Не подходи.
Он остановился. Не из-за моего голоса. За его спиной стоял риелтор, который уже понял, что оказался внутри чужой аферы.
— Я не знал про второй кредит, — сказал он.
— Ты подписал первый.
— Первый был ради мамы.
— Враньё, — тихо произнесла Татьяна Петровна.
Мы все повернулись к ней.
Она стояла у окна и мяла край своей кофты, тот самый воротник, который поправляла перед каждым обвинением.
— Мама, замолчи, — сказал Артём.
— Я молчала слишком долго.
Она посмотрела на меня.
— Кредит брал не он один. Я привела его к нотариусу. Сказала, что у меня есть право подписать бумаги за мать. Мне обещали, что покупатель внесёт деньги быстро. Мы хотели снять отдельную комнату, нанять сиделку и оставить остальное себе.
— Кому «себе»? — спросила я.
Татьяна Петровна сжала губы.
— Мне. У меня долг за лечение мужа. Артём обещал закрыть его, а потом начать новую жизнь.
Артём резко обернулся.
— Ты сказала, что деньги нужны только тебе!
— А ты сказал, что квартира всё равно достанется тебе после смерти матери.
Их разговор полетел по комнате, как разбитая посуда.
Риелтор отступил к двери.
— Я возвращаю задаток и ухожу. Мне не говорили о поддельной доверенности.
— Вы видели паспорт? — спросила я.
— Видел. Но женщина в нотариальной конторе была в очках и почти не разговаривала.
Бабушка подняла голову.
— У меня в тот день были опухшие глаза. Но я была дома.
Она достала из шкафа календарь. На нужной странице стояла её запись: «Вторник. Перевязка. Медсестра Лида, 14:30». Под записью была подпись медсестры и номер вызова из поликлиники.
— Лида приходила ко мне в тот день, — сказала бабушка. — И видела, что я не могла даже до ванной дойти.
Я позвонила медсестре. Та приехала через сорок минут, всё ещё в синем медицинском халате, пахнущем спиртом и мятными леденцами.
— Я помню, — сказала Лидия. — Евдокия Степановна лежала с гипсом. Выйти она не могла.
Артём отступил.
— Это ничего не доказывает.
Лидия достала из сумки журнал посещений.
— В нём указано время. И мой рабочий телефон. Пусть проверяют.
Бабушка посмотрела на сына.
— Ты не просто хотел поселить меня к Кате. Ты хотел сделать её виноватой, если я умру. Тогда кредит бы повесили на неё, а квартиру продали без вопросов.
— Я не хотел твоей смерти!
— Но хотел, чтобы я стала подписью на твоём долге.
Татьяна Петровна заплакала. Не красиво, не тихо — уткнувшись лицом в ладони.
— Артём, отдай Кате ключи от сейфа, — сказала она.
Он замер.
— Какого сейфа?
— Не притворяйся. Я видела, куда ты убрал печать и оригиналы.
Артём бросился к шкафу. Я успела закрыть его собой.
— Выйди из комнаты.
— Там мои документы!
— Нет. Там документы бабушки.
Он ударил ладонью по дверце. Дерево глухо треснуло.
Евдокия Степановна достала из кармана маленький металлический свисток и поднесла к губам. Звук вышел резким, почти детским.
В соседней квартире сразу открылась дверь. Сосед Михаил, бывший участковый, вошёл без пальто.
— Что случилось?
— Вызовите нотариуса и службу безопасности банка, — сказала я. — И оставайтесь свидетелем.
Артём смотрел на нас так, будто только сейчас понял: привычные угрозы больше не работали.
Через два часа нотариус приехала с архивной папкой. Она сравнила подписи, проверила журнал регистрации и сняла копии с доверенности.
— Документ составлен с нарушениями, — сказала она. — Лицо, указанное как собственница, не присутствовало. Сделка будет приостановлена.
— А залог? — спросила я.
— Банк получит уведомление. До выяснения обстоятельств квартира не может быть продана.
Артём сел на табурет. Футболист на его телефоне продолжал кричать о забитом мяче, но никто не обращал внимания.
Я вызвала его сестру Марину. Она приехала поздно вечером, увидела бумаги и долго молчала, перелистывая страницы.
— Я переведу бабушку к себе, — сказала она.
Евдокия Степановна покачала головой.
— Я не хочу быть чемоданом, который родственники передают друг другу. Я останусь у Кати, если она согласится. Но не как хозяйка и не как надзирательница.
Я посмотрела на её трость, на коробку с вышитой лошадью, на трещину в дверце шкафа.
— Останетесь, — сказала я. — Но Артём здесь жить не будет.
Он поднял голову.
— Ты меня выгоняешь?
— Я возвращаю тебе последствия твоего решения. Не больше.
— Куда мне идти?
Татьяна Петровна сняла с вешалки его серую футболку и положила ему на колени.
— Ко мне. В комнату, которую ты собирался сдавать, пока продавал мамину квартиру.
Он повернулся к ней.
— Ты же сама всё начала.
— Да, — сказала она. — Поэтому и буду разгребать рядом с тобой.
Это не было примирением. Просто две стороны одной лжи наконец перестали делать вид, что виновата только Катя.
На следующий день я отвезла бумаги в банк, а потом вернулась к бабушке. Мы сидели у балкона, где под старым линолеумом вздулась доска.
— Знаешь, — сказала Евдокия Степановна, — я специально не говорила тебе о доле.
— Я догадалась.
— Хотела проверить, останешься ли ты рядом, когда думать будет невыгодно.
Я усмехнулась.
— Вы тоже мной пользовались.
— Пользовалась. Но не собиралась лишать тебя квартиры.
Я поставила на стол её лекарства.
— Тогда договоримся. Вы оплачиваете ремонт из своей пенсии, я выбираю мастера, а Артём больше не получает от вас ни рубля.
— Жёсткая стала.
— Просто научилась читать бумаги до того, как подписывать.
Через неделю банк отменил оба залога после проверки. Риелтор вернул задаток покупателю и сам передал нотариусу переписку с Артёмом. Татьяна Петровна призналась во всём, чтобы не позволить сыну свалить подделку на неё одну. Ей пришлось продать машину и закрыть часть долга, а Артём устроился на ночную работу в склад, потому что прежнюю зарплату он тратил ещё до того, как получал.
Я не пошла смотреть, как он забирает вещи.
Мне хватило записки, которую он оставил на кухонном столе: «Я думал, ты никуда не денешься».
Я перевернула лист и написала на обратной стороне: «Ошибался».
Потом отнесла коробку с вышитой лошадью в комнату Евдокии Степановны. Она открыла её, достала договор и положила рядом маленький ключ от сейфа.
— Это тебе, — сказала она.
— Мне не нужен ключ.
— Нужен. Не от сейфа. От привычки молчать.
Я взяла его. Металл оказался тёплым от её ладони.
За балконом мастер проверял прогнившие доски, а бабушка впервые за много дней сама подошла к окну, держась за перила.
— Катя, — позвала она.
— Что?
— Если Артём позвонит, не открывай ему сразу.
— Я знаю.
Она кивнула на трость с латунной ручкой.
— Пусть сначала объяснит, почему на ней осталось столько чужой пыли.
Я посмотрела вниз: на лестнице Артём стоял с пакетом вещей, а в руке держал не наши ключи, а ту самую схему квартиры, исчерканную красным карандашом.
Он поднял глаза.
Я не сказала ему ни слова.
Только бабушка постучала тростью по полу и произнесла:
— Мастеру, Катя. Балкон должен выдержать нас обеих.
Пропустили начало?


