ЧАСТЬ 4
Ривз произнёс это так тихо, будто боялся, что слова изменят сам воздух.
Я не почувствовала радости.
Только удар под рёбрами.
— Мой отец погиб в авиакатастрофе, — сказала я.
— Так записано в архиве, — ответил Ривз. — Но человек в больнице предъявил документы на имя Майкла Уитакера. И назвал девичью фамилию вашей матери.
Томас отступил к обгоревшей стене.
— Папа жив?
Мерсер резко поднял голову.
— Он не имеет к этому отношения.
Ривз повернулся к нему.
— Вы знали, что он жив?
Мерсер сжал кулаки.
— Я знал только, что старик иногда появлялся у водозабора.
— Почему вы не сообщили об этом?
— Потому что он был частью сделки.
Я почувствовала, как медный привкус страха смешивается во рту с дымом.
— Какой сделки?
Мерсер посмотрел на меня. Его уверенность исчезла не сразу. Сначала дрогнул подбородок, потом он отвёл взгляд к пеплу на крыльце.
— Ваша мать подписала бумаги не ради денег, — сказал он. — Она хотела вернуть Майкла домой.
Томас коротко рассмеялся, но в этом смехе не было веселья.
— Наш отец был мёртв.
— Для вас — да. Для неё — нет.
Миссис Делани закрыла лицо ладонью.
— Я знала, что она ждала его. Но не знала, что ждала живого.
Ривз приказал водителю подготовить машину. Я стояла среди мокрой золы и смотрела на стену, где ещё виднелась обугленная полоска роста Томаса. В детстве брат был выше меня на три сантиметра. Мать отмечала это карандашом и каждый раз сердито добавляла: «Не сутулься».
— Едем в больницу, — сказала я.
— А Мерсер? — спросил Ривз.
— Он едет с нами.
— Это опасно.
— Он слишком много знает, чтобы оставлять его здесь.
Оуэн Прайс шагнул вперёд.
— Я поеду тоже.
Мерсер схватил его за рукав.
— Ты предал меня.
Прайс осторожно высвободил руку.
— Нет. Я слишком долго называл страх верностью.
В больнице пахло хлоркой и горячим пластиком. На третьем этаже, в маленькой палате возле пожарной лестницы, лежал седой мужчина с кислородной трубкой. Он был худым, почти прозрачным, но глаза у него оказались такими же, как у Томаса.
Мой брат остановился.
— Папа?
Мужчина повернул голову.
— Томми.
Томас не ответил. Он только подошёл и положил ладонь на край кровати.
Я осталась у двери.
— Почему ты позволил нам думать, что умер?
Отец закрыл глаза.
— Потому что после аварии я узнал, что ваша мать подписала не те бумаги. Компания угрожала вам. Я исчез, чтобы отвести удар.
— Ты исчез на двадцать восемь лет.
— Я был трусом, Элеонора. Но не предателем.
Мерсер стоял у стены под охраной Ривза.
— Расскажите ей про оригинал, — сказал он.
Отец посмотрел на него с усталостью.
— Оригинал договора у меня. Ваша мать не подписывала продажу. Она поставила подпись только на доверенности, которая позволяла мне забрать документы из закрытого хранилища.
— Почему она не сказала мне? — спросила я.
— Потому что знала: ты попробуешь решить всё приказом. А здесь нельзя было победить приказом.
Эти слова больнее всего задели меня, потому что были правдой.
Мерсер вдруг рванулся к тумбочке. Ривз успел перехватить его руку, но тот успел схватить пластиковый пакет с лекарствами и бросить его на пол.
— Вы не понимаете! — крикнул он. — Если договор всплывёт, рухнет не только стройка. Мэр отправлял деньги людям, которые прикрывали весь округ!
— А ты получал свою долю, — сказала я.
— Да!
Признание вырвалось у него как кровь из раны.
— Я должен был оплатить операцию дочери. Потом понял, что могу брать больше. Мать отказалась отдавать землю, и мэр велел напугать её. Я не собирался убивать.
— Но ты принёс канистру.
— Чтобы сжечь бумаги.
— А вещество в её крови?
Мерсер опустил взгляд.
— Это сделал не я.
В палате стало тесно от этой фразы.
Ривз повернулся к отцу.
— Кто ещё имел доступ к лекарствам?
Отец долго молчал.
Потом посмотрел на Томаса.
— Твоя мать подозревала медсестру, которая приносила ей таблетки. Её нанял мэр.
Томас резко отступил.
— Она была с мамой утром.
— И ушла за семь минут до смерти, — сказала я.
Ривз передал мне телефон. На экране была фотография страницы из материнской книжки. Внизу, под списком платежей, стояла последняя запись: «Томас знает, где лежит фальшивая подпись».
Брат побледнел.
— Я не знаю.
Миссис Делани, приехавшая следом, медленно достала из кармана медный ключ.
— Знаешь. Просто забыл.
Она повернула ключ на ладони.
— В день аварии ты спрятал его в своей игрушечной пожарной машине. Сказал, что папа велел никому не отдавать.
Томас прикрыл глаза.
— Я вспомнил.
— Что? — спросила я.
— В подвале была железная касса. Папа положил туда бумаги. А мать потом сказала, что если с ней что-то случится, кассу нужно открыть при тебе.
Мы вернулись к дому уже под утро. Пожарные отодвинули обугленный шкаф, и за кирпичной стеной нашлась узкая ниша. Медный ключ вошёл в замок с сухим щелчком.
Внутри лежали договор, список переводов, письмо матери и маленькая фотография: мы с Томасом стояли на крыльце, а отец смотрел на нас из-за ворот, ещё молодой, ещё не скрытый двадцатью восемью годами.
В письме мать написала: «Я не вернула тебе отца, потому что боялась снова потерять детей. Но я оставила тебе выбор. Не мсти за меня. Назови вещи своими именами».
Я прочитала письмо вслух.
Томас плакал, не пряча лица.
Отец сидел на ступеньке и держал фотографию обеими руками.
Мерсер стоял у машины. Когда Ривз увёл его, он обернулся.
— Генерал, я правда любил дочь.
Я посмотрела на него.
— Тогда однажды расскажите ей, что вы сделали ради денег. Не ради оправдания. Чтобы она не выросла рядом с ложью.
Он кивнул и сел в автомобиль.
Мэр Хэлл пытался уехать из города до рассвета, но его остановил собственный бухгалтер, который принёс Ривзу копии счетов. Медсестра призналась, что получила приказ подменить лекарства. Договор аннулировали, водозабор закрыли, а землю матери передали в общественный фонд, который создал Томас для очистки отравленного берега.
Отец не вернулся в прежнюю семью одним разговором. Так не бывает.
Он поселился в маленькой комнате при больнице, пока врачи лечили его лёгкие. Каждый день Томас приносил ему кофе, а я приходила по вечерам и задавала вопросы, на которые иногда не хотела слышать ответов.
Мать не успела увидеть его живым.
Это нельзя было исправить ни договором, ни разоблачением, ни чужим наказанием.
Через неделю я снова пришла к её могиле. На камне лежала та самая маленькая вышитая птица — я сняла её с парадного рукава и прикрепила к ленте венка. Рядом Томас поставил жестяную табличку с названием будущего фонда.
Отец стоял чуть поодаль, опираясь на трость.
— Она бы сказала, что ты сутулишься, — тихо произнёс он.
Томас усмехнулся сквозь слёзы.
— А тебе бы сказала, что ты слишком поздно пришёл.
Отец кивнул.
— Знаю.
Я положила на камень письмо матери.
И тогда из его сложенного края выпал крошечный обрывок бумаги, которого раньше никто не заметил. На нём было всего три слова: «Не забудь водозабор».
Из-за холма донёсся первый тяжёлый удар строительного молота — Томас начинал разбирать бетонную трубу, под которой столько лет прятали чужую ложь.
Пропустили начало?



