ЧАСТЬ 4
Я перечитал сообщение дважды.
Каролина заметила, как изменилось моё лицо.
— Что там?
Я показал ей экран.
Эдвард сделал шаг назад.
— Это ничего не значит.
— Тогда почему ты так испугался? — спросила Каролина.
Он резко повернулся к ней.
— Потому что ты не знаешь, во что тебя втянули.
— Кто «мы»? — спросил я.
Эдвард промолчал.
За окном гремел дождь. Вода стекала по стеклу длинными дорожками, а в колыбели Габриэль пошевелил кулачком и тихо застонал.
Я позвонил управляющему фондом.
— Говори при всех.
Голос Мартина задрожал.
— Счёт получателя открыт на имя «К. Хейс». Деньги переводились частями через клинику, где рожала Каролина. Но конечный адрес — не её квартира. Это счёт медицинского центра.
Каролина побледнела.
— Я никогда не открывала такого счёта.
— Зато я открывал, — сказал Эдвард.
Все повернулись к нему.
Он поставил портфель на пол и провёл ладонью по лицу.
— Я не крал деньги ради себя.
— Это должно меня успокоить? — спросил я.
— Я платил за лечение Каролины.
Она сжала одеяло Габриэля.
— Какое лечение?
Эдвард посмотрел на неё, и его уверенность рассыпалась.
— Тебе не сказали?
— Что мне должны были сказать?
Мириам медленно села на стул.
— Каролина, после родов у тебя обнаружили опухоль. Анализы были плохими. Ты отказалась от операции, потому что страховка не покрывала лечение.
Каролина качнула головой.
— Нет. Мне сказали, что это воспаление.
— Я попросил врача скрыть диагноз, — сказал Эдвард. — Ты бы не родила спокойно, если бы знала.
Я смотрел на него и не мог совместить в голове два образа: человека, который подделал мою подпись, и того, кто оплатил лечение женщины, которую я когда-то любил.
— Ты украл деньги фонда, чтобы лечить её? — спросил я.
— Я взял их временно. Собирался вернуть.
— А поддельный отказ от ребёнка?
— Я боялся, что ты заберёшь Габриэля и Каролина останется одна. Я думал, что смогу всё устроить.
— Ты решил за всех нас.
— Потому что ты никогда ничего не решал вовремя!
Он ударил ладонью по столу. Бутылочка подпрыгнула, молоко пролилось на деревянную поверхность.
Габриэль заплакал.
Каролина прижала его к себе.
— Уходи, Эдвард.
— Каролина, я спас тебе жизнь.
— Нет. Ты отнял у меня право знать, что со мной происходит.
Эдвард опустил глаза на ребёнка.
— Я видел, как ты умирала после родов. Я не мог позволить себе ждать.
— Поэтому ты сделал меня вдовой при живом муже? — спросил я.
Он вздрогнул.
Я достал из папки лист, выпавший из одеяла. Теперь понял, почему Каролина не хотела, чтобы я его читал. Это была её записка, написанная перед операцией: «Сайлас, если я не проснусь, Габриэль должен знать, что его отец не бросил нас. Я молчала не потому, что хотела наказать тебя. Я молчала, потому что боялась умереть, пока ты снова будешь занят».
Я не смог сразу поднять глаза.
— Почему ты не сказала мне о болезни? — спросил я.
— Потому что ты однажды уже выбрал совещание, когда я просила выбрать меня. Я не хотела умирать, выпрашивая любовь.
Эти слова оказались тяжелее любого обвинения.
Я взял Габриэля на руки. Он перестал плакать, сжал мой палец и открыл серые глаза.
— Я не знаю, как стать твоим отцом за один вечер, — прошептал я. — Но я не уйду сегодня.
Каролина закрыла глаза.
— Не обещай того, чего не выдержишь.
— Тогда я начну с завтрашнего утра. С врача. С настоящих документов. С твоего лечения. Потом буду приходить каждый день, пока ты сама не скажешь, что мне можно остаться.
Она долго смотрела на меня.
— А если я не скажу?
— Я всё равно буду отцом Габриэля. Но не стану больше входить в твою жизнь без разрешения.
Это было первое обещание, которое не требовало от неё веры.
Эдвард стоял у стены. Он потерял компанию ещё до того, как Мартин заблокировал счета: совет фонда признал переводы незаконными, а его признание при Мириам и врачом стало основанием для внутреннего расследования. До суда дело не дошло — Эдвард подписал возврат средств, передал доступы и устроился работать бухгалтером в бесплатной клинике, где каждую неделю принимал семьи, не способные оплатить лечение. Это не отменяло его поступка. Но деньги вернулись, а Каролина получила операцию.
Операцию назначили через три дня.
В палате Каролина попросила принести Габриэля. Я стоял у её кровати с переноской, в которой малыш ворчал, словно сердился на весь белый свет.
— Подойди ближе, — сказала она.
Я подошёл.
— Если со мной что-нибудь случится, не рассказывай ему, что я тебя ненавидела.
— Ты меня не ненавидела.
— Иногда очень старалась.
Я улыбнулся, хотя глаза жгло.
— Можешь рассказать, что я был ужасным мужем.
— Это он и так поймёт.
Каролина коснулась пальца Габриэля.
— Но скажи ему, что я не хотела, чтобы он рос с ложью.
— Скажу.
— И не называй его «ошибкой».
Я посмотрел на сына.
— Никогда.
Операция длилась четыре часа. Я сидел в коридоре рядом с Мириам, сжимая тот самый лист, который когда-то чуть не выбросил в лужу. Эдвард пришёл один раз, оставил на стойке конверт с подтверждением возврата денег и ушёл, не попросив встречи. Это было единственное полезное действие, которое он сделал без попытки объяснить себя.
Когда Каролину вывезли из операционной, она была бледной, но в сознании.
— Габриэль? — спросила она.
— Спит.
— А ты?
— Я тоже почти.
Она слабо усмехнулась.
— Ты всё-таки умеешь ждать.
— Учусь.
Через несколько дней врач разрешил ей держать сына. Я стоял рядом и подавал подушку, воду, салфетки. Никаких громких клятв не было. Только маленькие действия, которые нельзя было поручить помощнику.
Перед выпиской Каролина достала из ящика тот лист и разгладила его ладонью.
— Я думала, что он станет прощальным.
— А стал началом разговора.
— Не торопись называть это началом семьи.
— Не буду.
Она передала мне бумагу.
— Тогда сохрани её. Но не как доказательство.
— А как что?
Каролина посмотрела на Габриэля, который сонно сжимал край её больничной рубашки.
— Как письмо, которое наконец дошло.
В тот день я не забрал их к себе и не попытался вернуть прошлое. Я снял неподалёку маленькую квартиру, нанял няню только на часы её лечения и отменил все поездки, которые можно было отменить. Каролина сама определяла, когда я приходил. Иногда мы говорили о Габриэле. Иногда — о счетах. Иногда она просто вручала мне бутылочку и говорила: «Твоя очередь».
А однажды утром, когда я застёгивал на сыне крошечный комбинезон, Каролина положила передо мной свидетельство о рождении.
В графе «отец» стояло моё имя.
Я поднял глаза.
— Ты уверена?
— Нет, — сказала она. — Но я больше не хочу, чтобы страх заполнял документы вместо нас.
Габриэль чихнул, и я рассмеялся так неожиданно, что Каролина тоже улыбнулась.
На полке рядом с детскими лекарствами лежала зелёная резинка, которой Мириам перетянула папку. Я снял её с бумаг и надел на запястье, чтобы не потерять записку Каролины.
Вечером Габриэль впервые заснул у меня на груди. Его дыхание щекотало мою рубашку, а серые веки дрожали во сне.
Каролина тихо сказала из кресла:
— Сайлас, он держит тебя за палец.
Я посмотрел вниз.
Маленькая рука действительно не отпускала меня.
— Тогда пусть держит, — ответил я. — Я наконец-то здесь.
Пропустили начало?


