ЧАСТЬ 4 — Я приехал обвинить бывшую жену в краже собственного ребёнка, но после одного взгляда на младенца её лицо стало белым

ЧАСТЬ 4

Я перечитал сообщение дважды.

Каролина заметила, как изменилось моё лицо.

— Что там?

Я показал ей экран.

Эдвард сделал шаг назад.

— Это ничего не значит.

— Тогда почему ты так испугался? — спросила Каролина.

Он резко повернулся к ней.

— Потому что ты не знаешь, во что тебя втянули.

— Кто «мы»? — спросил я.

Эдвард промолчал.

За окном гремел дождь. Вода стекала по стеклу длинными дорожками, а в колыбели Габриэль пошевелил кулачком и тихо застонал.

Я позвонил управляющему фондом.

— Говори при всех.

Голос Мартина задрожал.

— Счёт получателя открыт на имя «К. Хейс». Деньги переводились частями через клинику, где рожала Каролина. Но конечный адрес — не её квартира. Это счёт медицинского центра.

Каролина побледнела.

— Я никогда не открывала такого счёта.

— Зато я открывал, — сказал Эдвард.

Все повернулись к нему.

Он поставил портфель на пол и провёл ладонью по лицу.

— Я не крал деньги ради себя.

— Это должно меня успокоить? — спросил я.

— Я платил за лечение Каролины.

Она сжала одеяло Габриэля.

— Какое лечение?

Эдвард посмотрел на неё, и его уверенность рассыпалась.

— Тебе не сказали?

— Что мне должны были сказать?

Мириам медленно села на стул.

— Каролина, после родов у тебя обнаружили опухоль. Анализы были плохими. Ты отказалась от операции, потому что страховка не покрывала лечение.

Каролина качнула головой.

— Нет. Мне сказали, что это воспаление.

— Я попросил врача скрыть диагноз, — сказал Эдвард. — Ты бы не родила спокойно, если бы знала.

Я смотрел на него и не мог совместить в голове два образа: человека, который подделал мою подпись, и того, кто оплатил лечение женщины, которую я когда-то любил.

— Ты украл деньги фонда, чтобы лечить её? — спросил я.

— Я взял их временно. Собирался вернуть.

— А поддельный отказ от ребёнка?

— Я боялся, что ты заберёшь Габриэля и Каролина останется одна. Я думал, что смогу всё устроить.

— Ты решил за всех нас.

— Потому что ты никогда ничего не решал вовремя!

Он ударил ладонью по столу. Бутылочка подпрыгнула, молоко пролилось на деревянную поверхность.

Габриэль заплакал.

Каролина прижала его к себе.

— Уходи, Эдвард.

— Каролина, я спас тебе жизнь.

— Нет. Ты отнял у меня право знать, что со мной происходит.

Эдвард опустил глаза на ребёнка.

— Я видел, как ты умирала после родов. Я не мог позволить себе ждать.

— Поэтому ты сделал меня вдовой при живом муже? — спросил я.

Он вздрогнул.

Я достал из папки лист, выпавший из одеяла. Теперь понял, почему Каролина не хотела, чтобы я его читал. Это была её записка, написанная перед операцией: «Сайлас, если я не проснусь, Габриэль должен знать, что его отец не бросил нас. Я молчала не потому, что хотела наказать тебя. Я молчала, потому что боялась умереть, пока ты снова будешь занят».

Я не смог сразу поднять глаза.

— Почему ты не сказала мне о болезни? — спросил я.

— Потому что ты однажды уже выбрал совещание, когда я просила выбрать меня. Я не хотела умирать, выпрашивая любовь.

Эти слова оказались тяжелее любого обвинения.

Я взял Габриэля на руки. Он перестал плакать, сжал мой палец и открыл серые глаза.

— Я не знаю, как стать твоим отцом за один вечер, — прошептал я. — Но я не уйду сегодня.

Каролина закрыла глаза.

— Не обещай того, чего не выдержишь.

— Тогда я начну с завтрашнего утра. С врача. С настоящих документов. С твоего лечения. Потом буду приходить каждый день, пока ты сама не скажешь, что мне можно остаться.

Она долго смотрела на меня.

— А если я не скажу?

— Я всё равно буду отцом Габриэля. Но не стану больше входить в твою жизнь без разрешения.

Это было первое обещание, которое не требовало от неё веры.

Эдвард стоял у стены. Он потерял компанию ещё до того, как Мартин заблокировал счета: совет фонда признал переводы незаконными, а его признание при Мириам и врачом стало основанием для внутреннего расследования. До суда дело не дошло — Эдвард подписал возврат средств, передал доступы и устроился работать бухгалтером в бесплатной клинике, где каждую неделю принимал семьи, не способные оплатить лечение. Это не отменяло его поступка. Но деньги вернулись, а Каролина получила операцию.

Операцию назначили через три дня.

В палате Каролина попросила принести Габриэля. Я стоял у её кровати с переноской, в которой малыш ворчал, словно сердился на весь белый свет.

— Подойди ближе, — сказала она.

Я подошёл.

— Если со мной что-нибудь случится, не рассказывай ему, что я тебя ненавидела.

— Ты меня не ненавидела.

— Иногда очень старалась.

Я улыбнулся, хотя глаза жгло.

— Можешь рассказать, что я был ужасным мужем.

— Это он и так поймёт.

Каролина коснулась пальца Габриэля.

— Но скажи ему, что я не хотела, чтобы он рос с ложью.

— Скажу.

— И не называй его «ошибкой».

Я посмотрел на сына.

— Никогда.

Операция длилась четыре часа. Я сидел в коридоре рядом с Мириам, сжимая тот самый лист, который когда-то чуть не выбросил в лужу. Эдвард пришёл один раз, оставил на стойке конверт с подтверждением возврата денег и ушёл, не попросив встречи. Это было единственное полезное действие, которое он сделал без попытки объяснить себя.

Когда Каролину вывезли из операционной, она была бледной, но в сознании.

— Габриэль? — спросила она.

— Спит.

— А ты?

— Я тоже почти.

Она слабо усмехнулась.

— Ты всё-таки умеешь ждать.

— Учусь.

Через несколько дней врач разрешил ей держать сына. Я стоял рядом и подавал подушку, воду, салфетки. Никаких громких клятв не было. Только маленькие действия, которые нельзя было поручить помощнику.

Перед выпиской Каролина достала из ящика тот лист и разгладила его ладонью.

— Я думала, что он станет прощальным.

— А стал началом разговора.

— Не торопись называть это началом семьи.

— Не буду.

Она передала мне бумагу.

— Тогда сохрани её. Но не как доказательство.

— А как что?

Каролина посмотрела на Габриэля, который сонно сжимал край её больничной рубашки.

— Как письмо, которое наконец дошло.

В тот день я не забрал их к себе и не попытался вернуть прошлое. Я снял неподалёку маленькую квартиру, нанял няню только на часы её лечения и отменил все поездки, которые можно было отменить. Каролина сама определяла, когда я приходил. Иногда мы говорили о Габриэле. Иногда — о счетах. Иногда она просто вручала мне бутылочку и говорила: «Твоя очередь».

А однажды утром, когда я застёгивал на сыне крошечный комбинезон, Каролина положила передо мной свидетельство о рождении.

В графе «отец» стояло моё имя.

Я поднял глаза.

— Ты уверена?

— Нет, — сказала она. — Но я больше не хочу, чтобы страх заполнял документы вместо нас.

Габриэль чихнул, и я рассмеялся так неожиданно, что Каролина тоже улыбнулась.

На полке рядом с детскими лекарствами лежала зелёная резинка, которой Мириам перетянула папку. Я снял её с бумаг и надел на запястье, чтобы не потерять записку Каролины.

Вечером Габриэль впервые заснул у меня на груди. Его дыхание щекотало мою рубашку, а серые веки дрожали во сне.

Каролина тихо сказала из кресла:

— Сайлас, он держит тебя за палец.

Я посмотрел вниз.

Маленькая рука действительно не отпускала меня.

— Тогда пусть держит, — ответил я. — Я наконец-то здесь.

Оцените статью