ЧАСТЬ 4
— Мара, не уходите, — сказал я.
Брэндон стоял у рояля, сжимая телефон так крепко, что побелели костяшки.
— Ты не можешь продать дом человеку, которого даже не знаешь, — сказал он.
— Я знаю Мару. Этого достаточно.
— Ты не понял, кто внес задаток.
— Тогда объясни.
Он посмотрел на Эмбер. В её лице уже не было прежней насмешки. Только страх и злость, перемешанные так тесно, что я не мог отличить одно от другого.
— Это не покупатель, — сказал Брэндон. — Это человек, которому я должен.
Мара медленно закрыла папку.
— Имя.
— Виктор Слоун.
Я знал это имя. Каждый строитель в Хьюстоне знал. Виктор Слоун владел сетью ночных клубов, давал деньги под такие проценты, что должник ещё долго после выплаты продолжал чувствовать на шее невидимую петлю.
— Ты занял у него деньги? — спросил я.
— Я вложился в клуб.
— Ты проиграл?
— Я ошибся.
— Сколько?
Брэндон сглотнул.
— Миллион сто тысяч.
Эмбер прижала пальцы к губам.
— Ты говорил, что мы должны четыреста.
— Я пытался исправить положение.
— Ты заложил дом, которого тебе не принадлежит, чтобы вернуть долг?
— Я собирался всё вернуть!
Его голос сорвался. Но я видел не раскаяние. Он боялся не потерять меня. Он боялся потерять фасад, который так долго изображал.
В этот момент мой телефон зазвонил. На экране высветился номер, которого не было в записной книжке.
— Фрэнклин Ривз? — спросил мужской голос.
— Кто говорит?
— Виктор Слоун. Я уже перевёл задаток за ваш особняк. Мне сказали, что вы человек слова.
— А мне сказали, что вы человек, который покупает чужие проблемы вместе с недвижимостью.
В трубке коротко усмехнулись.
— Ваш сын подписал расписку. Если до шести утра деньги не будут возвращены, я заберу дом через сделку, которую он начал. Вы можете помешать мне. Но тогда я заберу с него всё остальное.
— Угрожаете?
— Предупреждаю.
Он отключился.
Брэндон шагнул ко мне.
— Отец, пожалуйста.
Это было первое «отец» за много лет, сказанное без насмешки. Оно ударило сильнее, чем его ладонь.
— Ты хочешь, чтобы я выплатил миллион?
— Я хочу, чтобы ты помог мне выбраться.
— А потом ты снова назовёшь этот дом своим?
— Нет.
Эмбер вдруг рассмеялась. Нервно, ломко.
— Он не скажет правду, Брэндон. Скажи ему сам.
— Замолчи.
— Скажи, куда ушли деньги.
Он бросил на неё взгляд, полный ненависти.
Я почувствовал, как внутри меня закрывается последняя дверь, которую нельзя было открыть ключом.
— Куда ушли деньги? — повторил я.
Эмбер вытерла ладонь о платье.
— На моё лечение.
Я посмотрел на неё.
— Какое лечение?
— У меня опухоль. Я узнала месяц назад. Операция дорогая. Брэндон взял деньги у Слоуна, потому что страховая отказала, а я не хотела, чтобы ты знал.
Брэндон опустил глаза.
Это не оправдывало подделку, ложь и нападение. Но вдруг стало понятно, почему он метался, почему прятал телефон, почему цеплялся за дом, словно за последний кусок земли под ногами.
— Ты должен был сказать мне, — произнёс я.
— Ты бы посмотрел на меня как на неудачника.
— Я бы посмотрел на тебя как на сына.
Эмбер тихо спросила:
— Вы всё равно нас выселите?
Я взглянул на кровь, засохшую на манжете рубашки. Потом на карманные часы в коробке. Их стрелки остановились на двадцати минутах девятого — в тот момент, когда Брэндон поднял руку в последний раз.
— Да, — сказал я. — Но не сегодня ночью.
Брэндон поднял голову.
— Что это значит?
— Мара, сделка остаётся в силе, но покупателем будет не Слоун.
Она нахмурилась.
— Вы хотите изменить договор?
— Я хочу, чтобы объект купил благотворительный фонд «Мосты Техаса». За полную оценочную стоимость.
Брэндон смотрел на меня, не понимая.
— Зачем фонду этот дом?
— Они открывают центр восстановления для рабочих, получивших травмы на стройках. В этом доме будет медицинское отделение, комнаты для их семей и кабинет, где люди смогут получить помощь, не продавая последнее имущество.
Я много лет видел, как хорошие рабочие теряли всё после одного падения с лесов. Я откладывал эту идею, потому что всё время убеждал себя: сначала нужно наладить отношения с сыном.
Больше не убеждал.
— Но если фонд купит дом, чем мы выплатим Слоуну? — спросил Брэндон.
— Из суммы сделки. Остаток пойдёт на лечение Эмбер. Не тебе. Не на клуб. Ей — напрямую в клинику.
Эмбер заплакала.
Брэндон качнул головой.
— Ты отдашь нам деньги после всего, что я сделал?
— Я не отдаю их тебе. Я покупаю ей время. И продаю дом тому, кому он действительно нужен.
Мара быстро связалась с фондом. Через двадцать минут в особняк приехала его директор Лидия Кейн — маленькая женщина с тростью, на которой была вырезана дата старой производственной аварии.
Она вошла в комнату, посмотрела на мрамор, лестницу и дорогие картины.
— Здесь слишком много места для двух людей, — сказала она.
— Скоро здесь будет место для многих, — ответил я.
Лидия достала из сумки договор.
— Фонд готов закрыть сделку сегодня. Но есть условие: вы сами расскажете, почему решили передать дом.
— Я расскажу.
Брэндон резко поднялся.
— Не надо. Не превращай это в публичное унижение.
Я посмотрел на него.
— Унижение было тогда, когда ты бил меня при своих гостях. Правда — это другое.
Через час мы сидели в маленьком кабинете у длинного стола. На нём лежали договор купли-продажи, медицинские счета Эмбер и заявление о признании сделки Брэндона недействительной. Мара объяснила: из-за поддельной подписи банк не сможет обратить взыскание на дом, а деньги фонда погасят расписку Слоуну. Брэндону придётся самому отвечать за мошенничество перед теми, кого он обманул, но дом больше не станет разменной монетой.
Слоун позвонил снова.
— Вы решили усложнить дело, мистер Ривз.
— Нет. Я его закончил.
— Ваш сын всё ещё должен мне.
— Получите сумму из задатка. Остальное будете взыскивать с него, как договорились.
— А если я не соглашусь?
— Тогда вы останетесь без дома и без денег. Потому что залог поддельный, а мой сын ничего вам не принадлежит.
На другом конце повисла пауза.
— Вы жёсткий человек.
— Я просто слишком долго строил стены, чтобы позволять вам сносить их чужими руками.
Он отключился.
Эмбер подписала согласие на прямую оплату операции. Её рука дрожала, и я подвинул к ней стакан воды.
— Почему вы помогаете мне? — спросила она.
— Потому что болезнь не выбирают. Характер — выбирают.
Брэндон сидел напротив, глядя на свои пальцы.
— Я не могу вернуть то, что сделал.
— Нет.
— Но я могу подписать признание в банке и рассказать, кто помогал мне с подделкой.
Мара подняла взгляд.
— Это повлияет на ваши обязательства.
— Знаю.
Он достал телефон и вызвал нотариуса, который согласился изготовить поддельную доверенность. Затем позвонил Слоуну и сообщил, что залог недействителен. Я не вмешивался.
Это был первый поступок Брэндона, который не должен был спасать его от последствий. Он просто прекращал прятать их за чужой спиной.
Под утро фонд перевёл деньги. Слоун получил своё. Клиника получила оплату. Банк снял запрос.
Брэндон и Эмбер собрали вещи в две дорожные сумки. На стене оставались фотографии их вечеринок, но я попросил снять только одну — снимок, где мы втроём стояли у недостроенного дома пять лет назад. Тогда Брэндон ещё улыбался мне искренне.
У порога он остановился.
— Отец, можно мне забрать часы?
Я достал коробку. На крышке всё ещё виднелась тёмная капля крови.
— Они были подарком, — сказал я. — Но подарок не означает прощение.
— Я понимаю.
— Отдай их Эмбер. Пусть помнит, что время нельзя занимать у чужой жизни.
Он принял коробку обеими руками.
Эмбер прижала её к груди.
Через неделю в бывшей гостиной поставили больничные койки. В библиотеке начали принимать семьи рабочих, потерявших жильё после травм. А на кухонном острове, где когда-то лежала ненужная коробка, Лидия разместила металлическую табличку с именами первых жертв фонда.
Моё имя было внизу.
Не как владельца.
Как человека, который оплатил первый кирпич.
Я пришёл туда с папкой документов и увидел Брэндона у стены. Он помогал грузчикам заносить инвалидное кресло. На его пальце не было дорогого кольца, а под ногтями темнела пыль.
Он заметил меня.
— Я устроился на работу у подрядчика, — сказал он. — Буду выплачивать долг сам.
— Хорошо.
— Я не прошу вернуть дом.
— Его уже нельзя вернуть. Он стал нужнее, чем мы.
Брэндон кивнул. Потом осторожно открыл карманные часы. Стрелки всё ещё показывали двадцать минут девятого.
— Я отнёс их часовщику, — сказал он. — Он сказал, что механизм цел. Просто кто-то слишком резко остановил завод.
Я посмотрел на него.
— Заведи их.
— Сам?
— Сам.
Он повернул маленькое колёсико. В тишине бывшего особняка прозвучало тихое, упрямое тикание.
Из соседней комнаты донёсся голос Лидии:
— Мистер Ривз, первая семья уже приехала.
Я положил ладонь на стол, покрытый следами прежней роскоши и новой работы.
— Идите, — сказал я Брэндону. — Их нельзя заставлять ждать.
Он убрал часы в карман и пошёл по коридору, где раньше гости поднимали бокалы за чужие деньги.
А часы продолжали отсчитывать время — уже не для короля, а для тех, кому наконец было куда прийти.
Пропустили начало?
