ЧАСТЬ 4 — Любовница прислала мне фотографию мужа в своей постели, но после моего утреннего звонка её улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

— Перезвоните им и скажите, что я буду через двадцать минут, — попросила я.

Тамара Сергеевна не двигалась.

— Алина, банк сказал, что документ подали вчера. Если подпись действительно принадлежит вашей матери, это уже не просто попытка обмануть вас.

— Я поняла.

Виктор резко поднял голову.

— Не смейте связываться с банком, пока мы не разберёмся.

Я посмотрела на него.

— Мы уже разобрались.

— Ты ничего не понимаешь. Если кредит отменят, пекарня рухнет. Сотни людей останутся без работы.

— Пекарня рухнет не из-за меня. Она рухнет, если ты продолжишь прятать поддельные документы в коробках с мукой.

Олеся стояла у стены, прижимая ладони к вискам. На её белой блузке осталось тёмное пятно от чернил, которые Виктор пролил на стол.

— Я хочу увидеть этот документ, — сказала она.

— Тебе он зачем? — спросил Виктор.

— Потому что я должна понять, сколько ещё раз ты лгал, когда говорил, что мы строим общее будущее.

Он бросил на неё короткий взгляд.

— Олеся, сейчас не время для истерик.

— Ты спал у меня в постели и одновременно оформлял кредит на женщину, с которой прожил десять лет. Не называй мою реакцию истерикой.

Я забрала у Тамары Сергеевны телефон и позвонила в банк. Меня соединили со специалистом по проверке документов. В переговорной на втором этаже стоял старый вентилятор, который скрипел при каждом повороте.

— У нас есть электронная копия поручительства, — сказала женщина на линии. — Документ заверен печатью вашей компании и подписан от имени вашей матери.

— Моя мать умерла в две тысячи двадцать первом году.

На другом конце повисла пауза.

— Именно поэтому мы приостановили выдачу средств. Но есть ещё одна деталь. Заявку отправляли с адреса, который принадлежит вашему мужу.

Я закрыла глаза.

— Пришлите копию на электронную почту Тамары Сергеевны. И заморозьте все операции по кредиту.

Виктор рванулся к телефону.

— Алина, ты не имеешь права!

— Имею. Я владею контрольным пакетом. А ты только что подтвердил, что использовал корпоративную печать без разрешения.

Он остановился в шаге от меня.

— Если ты это сделаешь, мы потеряем всё.

— Ты говоришь «мы», когда речь идёт о твоих последствиях.

— Я сделал это ради нас!

— Нет. Ты сделал это ради того, чтобы оставить себе удобную жизнь после развода.

Он открыл рот, но Олеся опередила его.

— А меня ты зачем привязал к этой схеме?

Виктор повернулся к ней.

— Я собирался всё исправить.

— Когда? После того как продал бы долю? После того как банк забрал бы пекарню?

— Ты ничего не понимаешь!

— Я понимаю достаточно. Ты не собирался уходить к ней, Алина. Ты собирался использовать нас обеих.

Кира тихо заплакала. Николай отвернулся к кирпичной стене. Я почувствовала не торжество, а усталость, настолько глубокую, будто десять лет несла на плечах мешки с мукой.

В этот момент пришло письмо из банка. Там была копия поручительства.

Подделанная подпись матери действительно стояла внизу. Но рядом находилась дата, которую Виктор не заметил: день рождения моей матери, когда вся семья была на кладбище, а пекарня закрыта.

И ещё одна строка.

Свидетелем подписания значился нотариус, умерший за год до этой даты.

Виктор увидел документ через моё плечо и сел на стул.

— Я не подделывал подпись матери, — выдохнул он.

— Тогда кто?

Он провёл ладонью по лицу.

— Я отдал старые бумаги посреднику. Он сказал, что всё оформит. Я не знал, что он использует её имя.

Олеся горько усмехнулась.

— Ты всегда «не знал», пока деньги не оказывались у тебя.

— Я хотел спасти компанию.

— От чего? — спросила я.

Виктор посмотрел на меня, и в его лице впервые появилась не злость, а настоящий страх.

— От долгов. В прошлом году я вложил деньги в один проект. Он провалился. Я взял средства из кассы, чтобы закрыть дыру. Потом пришлось занимать ещё. Я думал, что продажа доли всё исправит.

Я вспомнила месяцы, когда он возвращался домой молчаливым, а я объясняла это усталостью. Вспомнила, как он просил не проверять счета, потому что «семья не живёт по бухгалтерским таблицам».

— Сколько ты потерял?

Он назвал сумму.

Даже Олеся побледнела.

— Ты разрушил всё ради сделки, которая не существовала, — сказала она.

— Покупатель существовал.

— Он отказался, когда увидел настоящие документы, — ответила я.

Через час мы сидели в кабинете втроём. Тамара Сергеевна подготовила решение о снятии Виктора с должности директора. Я не стала устраивать собрание сотрудников и превращать их в зрителей семейной катастрофы. Решение подписали я, бухгалтер и два старших пекаря, которые владели небольшими долями.

Виктор смотрел на лист.

— Ты правда выгонишь меня?

— Я отстраняю тебя от управления. Твоя доля останется твоей, пока не будет решён вопрос с долгами.

— А дом?

— Дом оформлен на меня и принадлежал мне ещё до брака. Ты это знал.

— Ты оставишь меня ни с чем.

— Нет. Ты получишь ровно то, что останется после погашения обязательств, которые создал сам.

Он сжал край стола.

— Алина, я могу всё объяснить.

— Ты уже объяснил.

— Я не хотел терять тебя.

Я посмотрела на фотографию свадебного торта в рамке. Она всё ещё стояла на моём столе, только стекло теперь было покрыто тонкой полосой чернил.

— Ты потерял меня не сегодня. Сегодня я просто перестала прикрывать это потерянное место.

Олеся поднялась.

— Я увольняюсь, — сказала она.

Виктор повернулся к ней.

— Олеся…

— Не произноси моё имя так, будто ещё имеешь на него право.

Она сняла с шеи ключ от комнаты хранения и положила его рядом с медной зажигалкой.

— Я думала, что борюсь за мужчину. Оказалось, я боролась за роль в его удобной схеме.

— Ты же хотела, чтобы он ушёл от меня, — сказала я.

— Хотела. Но не знала, что он собирается оставить тебя с долгами, а меня — с вывеской вместо компании.

Я не стала её утешать. Но и унижать тоже не стала.

Вечером мы с сотрудниками собрали все печати, ключи и документы. Киру я не уволила. Она сама принесла мне папку, которую Виктор прятал в шкафу с упаковкой. Николай вернулся заведующим складом, потому что именно он знал, где в старом цехе спрятаны настоящие договоры.

Банк отменил выдачу кредита. Долг Виктора перед компанией пришлось оформлять отдельно, и его долю постепенно выкупили сотрудники. Он не получил ни пекарню, ни деньги от мнимого инвестора, ни власть над женщинами, которых считал запасными опорами.

Олеся уехала из города через неделю. Перед отъездом она пришла за расчётом и долго стояла у входа в цех.

— Ты знала, что будешь делать, когда увидела фотографию? — спросила она.

— Нет.

— А что ты сделала?

Я посмотрела на полки, где остывали булочки с корицей, и ответила:

— Сначала перестала отвечать человеку, который хотел увидеть мои слёзы. Потом начала читать документы, которые он считал скучными.

Олеся кивнула.

— Мне жаль.

— Мне тоже.

Она ушла, а я вернулась к работе. Не к прежней жизни — к работе. Это были разные вещи.

Через несколько дней я сняла фотографию свадебного торта со стола. Не выбросила. Отдала Тамаре Сергеевне для архива старых материалов, потому что прошлое тоже иногда нужно хранить, чтобы не перепутать его с будущим.

Медную зажигалку Виктора я не вернула. Из неё сделали маленькую табличку для полки с первой выпечкой нового сезона. На ней было выгравировано название, которое придумала моя мать: «Не отдавай тесто тем, кто не умеет держать форму».

В день, когда сотрудники подписали последние бумаги о выкупе доли, я пришла в старый цех одна. На стене ещё виднелся след от прежней вывески. Под ним стояла Кира с подносом.

— Алина, попробуйте. Это новая начинка.

Я взяла булочку, разломила её руками и почувствовала запах яблок, корицы и поджаренного сахара.

— Вкусно, — сказала я.

— Вы уверены?

Я посмотрела на Киру.

— В этом месте я больше не хочу ничего принимать на веру.

Она рассмеялась, а потом тоже откусила кусочек.

На стене рядом с дверью висела новая табличка, сделанная из той самой медной зажигалки. В её поверхности отражался огонь печи, и буквы казались живыми.

Кира прочитала их вслух:

— «Медный венчик». А почему именно венчик?

Я положила на противень последнюю булочку и ответила:

— Потому что он взбивает тесто, но не скрывает, из чего оно сделано.

Из печи донёсся сухой щелчок таймера, и по цеху разошёлся запах яблок, корицы и честной работы.

Оцените статью