ЧАСТЬ 4
…Это было имя моего покойного мужа — Томаса Белла.
Я перечитала строку трижды.
— Этого не может быть, — прошептал Харрисон.
Виктор Крейн рванулся к Риду, но охранник перегородил ему путь.
— Уберите руки от документов, — сказал Рид.
— Вы не понимаете, что это значит, — ответил Крейн. — Эта компания принадлежит мне.
— Согласно реестру, — спокойно произнесла Нора, — контрольный пакет был передан Томасом Беллом в семейный фонд ещё до его смерти.
Я почувствовала, как пол ушёл из-под ног.
Томас умер семь лет назад. Он оставил мне немного денег, квартиру и несколько коробок с бумагами. Я думала, что знала всё о его делах. Он никогда не хвастался состоянием. Даже когда мы жили у океана, он говорил, что дом — это просто стены, если в нём некому смеяться.
— Почему в реестре имя Томаса? — спросила я.
Нора открыла папку.
— Потому что он не продал компанию Виктору Крейну. Он передал её в фонд, а Крейна назначил управляющим до совершеннолетия Мейсона.
Я повернулась к Харрисону.
— Ты знал?
Он медленно покачал головой.
— Отец сказал, что всё продано. Он показал мне бумаги.
Виктор усмехнулся.
— Томас был болен и не понимал, что подписывает.
— Тогда почему вы семь лет не оспаривали документы? — спросил Рид.
Виктор не ответил.
Нора достала из портфеля узкий конверт цвета слоновой кости. Это была не та папка, с которой приехал Рид. Конверт хранился в архивной ячейке и был запечатан нотариальной лентой.
— Томас попросил открыть его только в случае попытки продать имущество фонда, — сказала она.
Я взяла конверт. Бумага была плотной, пахла сухой мятой и старым деревом.
Внутри лежало письмо.
«Кларе. Если ты читаешь это, значит, кто-то решил, что мягкость — это слабость. Не спорь с ними о прошлом. Покажи им бумаги о будущем».
Под письмом находилась копия устава фонда. В нём было ясно сказано: если Харрисон использует имущество фонда для личных долгов, управление автоматически переходит к независимому попечителю. А главным получателем фонда становился Мейсон.
Я подняла глаза.
— Томас всё предусмотрел.
Харрисон сел на нижнюю ступеньку. Его лицо стало серым.
— Он знал, что я могу ошибиться?
— Он знал, что люди вокруг тебя могут убедить тебя предать тех, кто тебя любит.
Элеонора закрыла лицо руками.
— Отец сказал, что фонд — пустая формальность.
— Он лгал, — сказала Нора.
Крейн резко рассмеялся.
— Вы думаете, эти бумаги спасут вас? Банк уже перечислил деньги. Сделка состоялась.
Рид ответил:
— Деньги перечислили на основании поддельной передачи. Банк заморозит операцию, как только получит уведомление фонда.
— У вас нет права!
— У меня есть копия устава, регистрационные записи и свидетель, который видел, как вы принесли фальшивый документ.
Нора подняла подбородок.
— И у меня есть ещё одна вещь.
Она достала из сумки журнал посетителей нотариальной конторы. На странице за день подготовки документа стояла подпись Виктора. Рядом была запись о времени: двадцать два часа семнадцать минут.
— Вы утверждали, что находились тогда в аэропорту, — сказала Нора.
Крейн выхватил журнал и бросил его на стол.
— Я не обязан помнить каждый вечер.
— Зато банк обязан помнить, кто подаёт документы на залог, — сказал Рид.
Харрисон поднялся.
— Виктор, ты сказал, что у меня не будет выбора.
— У тебя и не было выбора. Ты подписал.
— Ты обещал, что дом останется у Мейсона.
— Мальчик получит то, что ему понадобится, когда вырастет.
Я посмотрела на Харрисона.
— Вот почему ты привёз его сюда? Чтобы он стал щитом, если я откажусь?
Он опустил голову.
— Я думал, ты испугаешься за него.
— Я испугалась. Но не так, как ты хотел.
Мейсон всё ещё стоял рядом со мной. Он открыл свою жестяную коробку и достал маленькую деревянную фигурку маяка.
— Я сделал её для тебя, — сказал он. — Папа велел не отдавать до ужина, потому что у вас всё равно не будет ужина.
Я взяла фигурку. На её основании криво выжигалась буква «Б».
— Почему маяк?
— Потому что ты сказала, что он нужен кораблям, когда темно.
Виктор раздражённо ударил ладонью по столу.
— Хватит этого спектакля. Клара, вы можете подписать отказ от претензий, и я закрою долги Харрисона. Иначе он потеряет компанию, а ваша семья останется ни с чем.
Я посмотрела на Элеонору.
— Он говорит правду?
Она вытерла щёки.
— Отец уже вывел деньги из компании. Долги Харрисона — только часть схемы. Если бы дом перешёл ему, отец получил бы залог и продал участок. Харрисон тоже не знал всего.
— Но знал достаточно, чтобы подделать мою подпись, — сказала я.
Харрисон подошёл ко мне. Между нами оставалась одна ступенька.
— Мама, я не прошу тебя простить меня сегодня.
— Хорошо.
— Я прошу дать мне шанс исправить то, что сделал.
— Исправление начинается не с просьбы. Оно начинается с подписи.
Рид положил перед ним чистый лист.
— Заявление о признании недействительности передачи. И письменное признание, что вы не владели домом и не имели права распоряжаться им.
Харрисон взял ручку. Его пальцы дрожали.
— Если я подпишу, компания Крейна заберёт всё.
— Нет, — ответила я. — Она заберёт то, что Крейн украл. А ты потеряешь только право притворяться, будто это моя вина.
Он подписал.
Затем подписала Элеонора — показания о том, что знала о плане отца и помогала готовить рождественский ужин в доме, который ей не принадлежал.
Виктор отказался.
Рид не стал спорить. Он просто отправил документы в банк и попечительский совет фонда.
Через десять минут на телефон Крейна пришло уведомление о прекращении его полномочий. Ещё через минуту банк потребовал вернуть деньги.
Он перечитал сообщение, потом посмотрел на Элеонору.
— Ты всё разрушила.
Она ответила тихо:
— Нет. Это ты построил всё на чужой подписи.
После этого она сняла с пальца обручальное кольцо и положила его на край стола.
— Я уезжаю с Мейсоном, — сказала она Харрисону. — Не к отцу. От него.
Харрисон вздрогнул.
— Элеонора…
— Я не знаю, смогу ли когда-нибудь снова тебе поверить. Но я больше не позволю ему решать, кем мы должны стать.
Она взяла сына за руку. Мейсон посмотрел на меня.
— А ты будешь с нами ужинать?
Я оглянулась на стол, накрытый для людей, которые пришли не за мной и не ради праздника. На тарелках уже застыл соус, свечи догорали, а море за стеклом швыряло белую пену на берег.
— Да, — сказала я. — Но сначала мы уберём эти карточки с именами.
— Почему?
— Потому что сегодня здесь не будет избранных и лишних.
Я сняла карточку «Клара Белл» и положила её рядом с карточкой Мейсона.
Потом взяла пустые карточки и написала имена сама.
Для Харрисона я оставила место, но не рядом с собой. Он должен был прийти пешком от парковки, без охраны, без чужих денег и без права входить первым.
Он вошёл через несколько минут и остановился у стола.
— Я могу остаться?
Мейсон посмотрел на него, потом на меня.
Я не отвечала за него.
Мальчик поставил деревянный маяк возле тарелки отца.
— Сиди здесь, папа. Только не говори, что бабушка нам мешает.
Харрисон закрыл глаза и кивнул.
Я подала Мейсону нож для масла, и он осторожно прикрепил свой маленький маяк к краю праздничной салфетки.
За стеклом океан гремел так, будто кто-то огромный бил в ворота.
А на столе рядом с тарелкой Харрисона стояла записка Томаса, и последняя строка в ней была обращена не ко мне:
«Мейсон, когда станет темно, держись света, который не продаётся».
Пропустили начало?
