ЧАСТЬ 4 — Я вошла оперировать беременную любовницу мужа, пока моя свекровь требовала спасти только его — и вдруг побледнела

ЧАСТЬ 4

Завтрашнее утро наступило для меня в четыре часа восемнадцать минут.

Я стояла в больничном коридоре, прижимая к груди папку, а за стеклом реанимации лежала Виктория. Её живот едва заметно поднимался под тонким покрывалом. Рядом с ней пищал монитор, отмеряя жизнь сразу для двоих.

Андрей смотрел на меня из палаты.

— Отдай документы, — сказал он. — Пока ещё можно всё исправить.

Я вошла к нему и положила листы на тумбочку.

— Исправить что? Подделанную подпись? Украденные деньги? Или женщину, которой ты обещал одно и то же место в своей жизни?

— Я был загнан в угол.

— Кем?

Он промолчал.

Ирина Левченко стояла у стены, держа руки в карманах пальто. Михаил Руденко листал бумаги, не поднимая глаз. Галина не двигалась. На её лице за одну ночь будто проступили новые складки.

Телефон снова зазвонил.

— Госпожа Шевчук, — произнёс банковский директор, — человек, указанный в распоряжении о продаже детского отделения, утверждает, что имеет ваше согласие.

— Соедините меня с ним.

На линии раздался спокойный мужской голос.

— Олена, не усложняйте. Ваш супруг подписал предварительный договор. До девяти утра мы должны получить оригинал.

Я узнала голос. Это был Сергей Бойко, председатель попечительского совета центра. Именно его Андрей годами называл другом семьи. Он приезжал на юбилей отца, держал речь на открытии детского отделения и подарил Даше деревянную железную дорогу.

— Вы знали, что Андрей не имеет права продавать отделение?

— Я знал, что он решает финансовые вопросы.

— А теперь знаете, что он лишён доверенности?

Пауза длилась дольше, чем нужно для обычного ответа.

— Такие бумаги можно оспорить.

— Можно. Но вы уже раскрыли главное.

— Что именно?

— Вы звонили не Андрею. Вы звонили владельцу.

Я отключила связь.

Андрей резко задышал.

— Олена, не трогай Сергея. Он единственный мог закрыть мои долги.

— Значит, ты продал ему детское отделение за спасение собственной шеи.

— Я собирался вернуть всё.

Ирина коротко усмехнулась, но без радости.

— Нет. В договоре есть пункт о передаче оборудования и медицинских лицензий. После подписания вы бы уже ничего не вернули.

Я посмотрела на последнюю страницу. Поддельная подпись была сделана умело, но мой отец в своё время научил меня замечать одну деталь: я всегда ставила точку после инициала чуть левее буквы. В подделке точка стояла справа.

Этой мелочи хватало, чтобы сорвать сделку.

Но не хватало, чтобы спасти центр от долгов.

В шесть утра я поехала туда вместе с Ириной. Михаил остался в больнице, чтобы заверить документы, а Галина впервые сама попросила медсестру показать ей, где лежит Виктория.

Центр находился в старом кирпичном здании возле трамвайного кольца. На стене всё ещё висела бронзовая табличка: «Детское отделение имени Павла Шевчука». Мой отец открыл его после того, как не успел спасти мальчика с разрывом аорты. Он говорил, что один пропущенный ребёнок может навсегда изменить врача.

В холле нас уже ждал Сергей Бойко.

— Вы сделали ошибку, Олена, — сказал он.

На его пальце поблёскивал тяжёлый перстень с гербом совета. Я помнила этот перстень: отец терпеть не мог, когда Сергей стучал им по столу во время заседаний.

— Ошибка была не моя. Вы купили договор у человека без права продажи.

— У вас нет средств закрыть кредит.

— У меня есть центр, врачи и двести тридцать семь детей, записанных на операции.

— Дети не оплачивают счета.

Ирина положила перед ним папку.

— Зато оплачивают счета страховые фонды. И у нас есть подтверждение, что деньги выводились через вашу фирму.

Сергей перестал стучать перстнем.

Я посмотрела на неё.

— Откуда это?

Ирина достала маленькую флешку, но не протянула её мне.

— Не запись. Реестр платежей. Я сохранила копии ещё до того, как Андрей понял, что я вижу все счета. Его фирма переводила деньги Сергею, а тот возвращал часть через подрядчика по ремонту.

Сергей поднялся.

— Вы не понимаете, с кем связались.

— Понимаю, — сказала я. — С человеком, который рассчитывал, что я буду занята мужем, любовницей и больницей, пока он заберёт отделение.

Он впервые отвёл взгляд.

Мы не стали устраивать спектакль в коридоре. Ирина отправила документы банку и совету центра. Михаил подтвердил отзыв доверенности. Сделка остановилась до проверки, а кредитный директор согласился не трогать детское отделение, если я лично возьму финансовое управление и предоставлю план погашения.

План был жестоким.

Мне пришлось продать загородный дом, отказаться от собственной зарплаты на год и закрыть взрослое отделение дневной хирургии. Это означало увольнения, разговоры с врачами и ночи над таблицами, от которых немели пальцы.

Но дети остались в своих палатах.

Андрей потерял должность в тот же день. Его имя убрали с таблички руководителей, а все полномочия передали независимому совету. Я не добивалась для него наказания. Мне было достаточно, что он больше не мог распоряжаться ни одной копейкой центра и больше не мог говорить от моего имени.

Галина пришла ко мне вечером. Она держала в руках пакет с вещами Виктории и выглядела растерянной.

— Я просила тебя спасти моего сына, — сказала она. — А теперь понимаю, что просила спасти ложь.

— Андрей жив.

— Он спрашивал о Виктории.

Я не ответила.

— Он хочет увидеть ребёнка, — продолжила Галина. — Но Виктория сказала, что подпустит его только после признания отцовства и отдельного соглашения о содержании.

— Это её решение.

Галина кивнула. Потом достала из пакета маленькую вещь — детскую железную дорогу, ту самую, которую Сергей когда-то подарил Даше.

— Сергей забрал её из кабинета совета. Сказал, что это подарок его семьи.

Я взяла деревянный вагончик. На боку осталась вмятина от Дашиных зубов.

— Он подарил его моей дочери.

— Я знаю, — сказала Галина. — Я видела, как он забирал. И не остановила.

Она положила вагончик на стол и впервые за всю ночь заплакала не о своём сыне.

Через два дня Виктория пришла в мой кабинет на костылях. Она была очень бледной, но держалась прямо.

— Андрей подписал признание, — сказала она. — И отказался от доли в фирме, чтобы покрыть часть долга. Не из любви. Он понял, что иначе я передам переписку и счета в совет.

— Ты должна была сделать это ради себя, а не ради него.

— Я знаю. Поэтому не вернула ему кольцо.

Она положила на стол тонкую серебряную цепочку. На ней висел маленький ключ от квартиры, которую Андрей снимал для неё.

— Квартиру я оставлю ребёнку, если банк не заберёт её за долги. А если заберёт — справлюсь сама.

Я посмотрела на её живот.

— Как врачи?

— Говорят, шанс хороший. Но мне нельзя нервничать.

— Тогда не трать его на Андрея.

Она впервые улыбнулась.

— Вы всё ещё будете лечить моего ребёнка?

— Если понадобится. Но не потому, что он сын моего мужа. А потому, что он пациент.

Когда я вернулась в центр, Даша сидела в холле и собирала деревянную железную дорогу. Она подняла голову.

— Мама, а почему у нас теперь рельсы заканчиваются у кабинета?

Я присела рядом.

— Потому что дальше их нужно проложить заново.

— Я помогу.

Она поставила вагончик на рельсы. Колесо зацепилось за вмятину, которую оставили её зубы, но не остановилось. Вагон медленно проехал мимо таблички с именем моего отца, и Даша прошептала:

— Смотри, он всё-таки доехал.

Оцените статью