ЧАСТЬ 4
Осколки разлетелись у ног Эвелин.
Но она не посмотрела вниз.
— Он не мог очнуться, — прошептала она.
Я резко повернулась к Маргарет.
— Что значит «мой отец»?
— В клинике подтвердили личность. Генри Вейл. Он живёт там под фамилией сиделки, которая привезла его после инсульта. Врачи нашли старую медицинскую карту и связались с нами через фонд.
Джулиан смотрел на мать.
— Ты сказала, что он умер.
Эвелин отступила к колонне.
— Я хотела защитить тебя.
— От кого? — спросил он.
— От него.
Никто не произнёс ни слова. Даже музыканты перестали перебирать струны.
Я подошла к Эвелин.
— Мой отец создал фонд вместе с моей матерью. Почему вы сказали мне, что он погиб?
Она провела пальцами по золотой ткани платья. На безымянном пальце блеснуло массивное кольцо с гербом семьи Вейл.
— Потому что он собирался забрать тебя и деньги. Он был неуравновешенным. Он проигрывал всё, что попадало ему в руки.
— Но фонд не проиграл.
— Твоя мать спрятала его от него. А я помогла ей.
Маргарет резко подняла голову.
— Не лгите. У нас есть банковские записи.
Эвелин закрыла глаза.
— Я не крала деньги.
— Ты крала годы, — сказала я.
Джулиан повернулся к матери.
— Ты сказала мне, что Клара бедная. Что её мать оставила ей только долги.
— Я сказала то, что тебе нужно было услышать.
— Зачем?
Эвелин посмотрела на него, и её лицо стало старше.
— Потому что твой отец хотел получить контроль над компанией. Он умер, оставив долги, а ты собирался повторить его судьбу. Мне нужен был брак с Кларой. Я думала, что если ты женишься на ней, то будешь рядом с капиталом и не разрушишь семью.
Я почувствовала, как холод проходит от ладоней к плечам.
— Значит, вы знали, кто я, ещё до нашей свадьбы.
— Да.
— И Джулиан тоже узнал?
Эвелин молчала.
Джулиан резко повернулся к Виктории.
— Ты знала?
Виктория сжала телефон.
— Я узнала три месяца назад. Он просил найти способ перевести долю фонда на его имя. Я думала, что после этого мы уедем.
— Ты собиралась уехать со мной?
— Я собиралась уехать с тем мужчиной, которым ты себя изображал.
Эта фраза ударила сильнее, чем крик.
Маргарет протянула мне бумаги.
— В клинике ждут решения. Твой отец способен говорить, но ненадолго. Он хочет, чтобы ты услышала всё лично.
Я посмотрела на Джулиана.
Он стоял среди людей, которым ещё час назад обещал великое будущее. Теперь на его рукаве красовалось пятно вина, а платиновый ремешок часов отражал свет, как холодный нож.
— Поедем, — сказала я Маргарет.
Джулиан схватил меня за запястье.
— Клара, не делай этого. Я могу всё исправить.
Я посмотрела на его пальцы.
— Отпусти.
Он не отпустил.
Тогда Виктория подошла и убрала его руку.
— Она сказала отпусти.
Джулиан уставился на неё.
— Ты на чьей стороне?
— На стороне человека, которого ты не смог купить.
Мы вышли через боковой коридор. Маргарет по дороге звонила управляющему совету и отзывала все документы, выданные Джулиану. Я не чувствовала победы. Внутри было только тяжёлое, почти детское желание увидеть отца и спросить, почему он позволил мне оплакивать его всю жизнь.
В клинике пахло лекарствами и варёным рисом. За окном мигала вывеска прачечной, а в коридоре ритмично пищал аппарат для измерения давления.
Генри лежал под тонким покрывалом. Он был худым, с прозрачной кожей и седыми волосами, собранными у висков. На тумбочке стояла жестяная коробка из-под мятных леденцов.
Он открыл глаза.
— Клара?
Я подошла ближе.
— Да.
— Ты носишь серьги матери.
— Мне сказали, что вы умерли.
Он долго смотрел на меня.
— Я должен был вернуться.
— Почему не вернулись?
Генри повернул голову к Маргарет.
— Эвелин сказала, что ты погибнешь, если я появлюсь. Потом она устроила мне аварию. Я выжил, но потерял память. Когда вспомнил, она уже закрыла все дороги.
Я села рядом и взяла его за руку. Пальцы у него были холодными, но крепкими.
— Мама знала?
— Твоя мать пыталась найти меня. Эвелин перехватила её письма. Перед смертью мать оставила тебе фонд и велела не доверять человеку, который станет называть твои деньги своими.
Я закрыла глаза.
Джулиан был не случайной ошибкой моей жизни. Он был частью чужого расчёта. Но выбор унижать меня, приводить Викторию в наш дом и оставлять меня с кровью на пальце принадлежал ему одному.
Генри с трудом поднял руку и указал на жестяную коробку.
Внутри лежал маленький медный жетон с выгравированной ладьёй.
— Это был знак нашей семьи, — прошептал он. — Твоя мать дала его мне, когда мы создавали фонд. Возьми. Теперь он должен быть у тебя.
Через два дня Эвелин пришла в кабинет фонда без сопровождения. Она сняла золотое платье, но гербовое кольцо всё ещё было на пальце.
— Я пришла подписать отказ от всех претензий, — сказала она.
— И признать, что скрывали от меня отца.
— Да.
— Почему?
Она положила на стол связку писем.
— Потому что боялась, что ты выберешь его. А потом боялась, что выберешь себя и увидишь, кем стал мой сын.
Я не простила её в тот день.
Но и не стала кричать.
Я передала письма Маргарет, а документы — совету. Компания Джулиана сохранила только те проекты, которые могли существовать без моих денег. Он потерял должность, право подписи и репутацию человека, который построил империю из ничего. Виктория ушла до рассвета и вернула фонду все полученные премии, до последнего цента.
Эвелин отказалась от фамильного дома. Она не получила денег, но согласилась каждую неделю приезжать к Генри и читать ему письма, которые сама столько лет прятала.
Однажды я пришла в клинику раньше обычного. Генри сидел у стола и пытался открыть коробку с мятными леденцами.
— Помочь? — спросила я.
Он улыбнулся.
— Я ждал, когда ты сама предложишь.
Я открыла коробку. Под леденцами лежала ещё одна записка матери.
В ней было всего несколько строк: «Клара, если ты читаешь это, значит, он всё-таки вернулся. Не спрашивай, почему любовь иногда приходит в дом вместе с ложью. Спроси, что ты сделаешь, когда ложь уйдёт».
Я перечитала записку и спрятала её рядом с медным жетоном.
Генри посмотрел на меня.
— Ты будешь управлять фондом?
— Да.
— А Джулиан?
Я вспомнила его руку на моём запястье, Викторию возле него и красное пятно на белой скатерти.
— Он будет жить с тем, что сделал. Не в тени моего имени. И не за моими деньгами.
Генри кивнул.
На следующий вечер я вернулась в большую кухню. Осколки уже убрали, но в деревянной раме под окном всё ещё застрял один крошечный кусочек хрусталя. Я достала его и положила рядом с медным жетоном.
Не как память о Джулиане.
Как доказательство того вечера, когда он приказал мне домывать чужую посуду, а я впервые услышала собственный голос громче его.
Из коридора донёсся голос Генри:
— Клара, ты видела, что написала твоя мать на обороте жетона?
Я перевернула медь.
Там была короткая гравировка:
«Не отдавай руль тому, кто боится моря».
Пропустили начало?




