ЧАСТЬ 4
Сантьяго закончил разговор и не сразу убрал телефон от уха.
— Кто звонил? — спросила я.
— Управляющий семейным фондом. Елена подписала передачу контрольного пакета неделю назад.
Рената усмехнулась.
— Наконец-то ты понял, зачем я вернулась.
— Ты знала о переводе? — спросил Сантьяго.
— Конечно. Я не собиралась возвращаться ради воспоминаний.
Елена резко повернулась к ней.
— Мы договаривались о браке, а не о захвате компании.
— Вы договаривались о том, чтобы я родила вам удобного наследника. Я решила не ждать разрешения.
В её голосе не было ни стыда, ни сожаления. Только раздражение человека, у которого отняли привычную власть.
Я посмотрела на папку Армандо.
— Здесь указано, что перевод вступает в силу после подтверждения наследника.
— Эмилия и есть наследница, — сказал Сантьяго.
— Нет, — ответила Елена. — В документе написано: «мужской наследник».
Эмилия сжала мою руку.
Я почувствовала, как в груди поднимается прежняя боль — та самая, с которой уехала в дождливую ночь. Я покинула дом, потому что считала себя нелюбимой. Но теперь поняла: меня хотели убрать не только из сердца Сантьяго. Меня хотели убрать из будущего моей дочери.
— Значит, всё это было ради мальчика? — спросила я.
— Ради устойчивости рода, — сказала Елена.
— Род, который боится девочки, уже неустойчив.
Сантьяго поднял папку.
— Бабушка, вы не имели права подписывать это от имени фонда.
— Имела. Ты был слишком мягким.
— Я был слепым.
Рената шагнула к нему.
— Не изображай мученика. Ты сам писал в дневнике, что не сможешь любить другую.
— Я писал это до встречи с Марианой.
— Но не перестал думать обо мне.
Сантьяго посмотрел на меня.
— Я не перестал думать о боли. Это не одно и то же.
Он достал из внутреннего кармана сложенный лист.
— Я не знал, что Елена и Рената сделали с дневником. Но три года назад я подписал распоряжение: доля, предназначенная моему ребёнку, не может быть продана, передана или изменена без согласия матери. Я сделал это уже после твоего отъезда, когда понял, что не могу найти тебя. Хотел хотя бы защитить Эмилию.
Я взяла лист. Подпись была настоящей. Под ней стояла дата, через шесть недель после рождения нашей дочери.
— Почему ты не пришёл сам? — спросила я.
— Приходил. Валерия не открывала мне. Потом я узнал, что ты не хочешь встречаться.
— Я не хотела возвращаться в ловушку.
— Поэтому я не стал ломать твою жизнь снова.
Это не возвращало три года. Не стирало одинокую родильную палату и мои ночи с ребёнком на руках. Но впервые его слова не звучали как попытка купить прощение.
Рената выхватила папку.
— Без подписи Марианы перевод всё равно можно провести. Елена уже всё подготовила.
Армандо спокойно достал из кармана ещё один документ.
— Не всё.
Рената замерла.
— Что это?
— Расписка. Вы заплатили мне за молчание. Но забыли, что я храню копии всех распоряжений у нотариуса. Там есть ваша подпись и фраза о том, что дневник должен быть найден именно в ночь отъезда Марианы.
Рената рванула бумагу, но Армандо отступил.
— Не трогайте. На копии уже стоит отметка о хранении.
Елена села на стул. Жемчужная нить на её шее лопнула, и белые бусины посыпались по мраморному полу.
Гости начали отходить от неё. Инвесторы, ещё недавно просившие её о встрече, теперь смотрели на семейный фонд как на источник опасности. Представитель банка подошёл к Сантьяго и тихо сказал:
— После этой записи кредитная линия будет заморожена до проверки.
— Пусть, — ответил он.
— Это может обрушить несколько проектов.
— Лучше проекты, чем жизнь моей дочери.
Рената резко рассмеялась.
— Ты всё потеряешь ради женщины, которая даже не хочет тебя.
— Возможно, — сказал Сантьяго. — Но я не потеряю себя ещё раз.
Он снял с лацкана серебряную булавку с гербом Алькасаров и положил её на папку.
— Я отказываюсь от должности в семейном совете. Все решения по доле Эмилии передаю независимому попечителю. Не Елене. Не мне. Мариане — если она согласится.
Я посмотрела на него.
— Я не стану управлять вашей империей.
— Я и не прошу. Я прошу защитить то, что принадлежит нашей дочери.
— А если я откажусь?
— Тогда выберешь другого человека. Но не оставляй это тем, кто считает её пол ребёнка условием любви.
Эмилия потянула меня за рукав.
— Мама, мы можем уйти? Здесь пахнет розами.
Я улыбнулась ей и присела, чтобы поправить ремешок на её туфле.
— Да. Мы можем уйти.
Сантьяго не остановил нас.
На выходе я услышала за спиной голос Елены:
— Мариана, ты разрушишь фамилию Алькасаров!
Я обернулась.
— Нет. Я просто не позволю ей разрушить мою дочь.
Рената стояла среди рассыпанных жемчужин и держала в руках порванную расписку. Её план рухнул не потому, что Сантьяго вдруг стал идеальным мужем. Он им не стал. Он слишком поздно научился замечать чужую боль.
Но в ту ночь он сделал единственный поступок, который мог что-то изменить: отказался от власти, которую женщины вокруг него использовали как оружие.
Через неделю Елена ушла из совета фонда. Рената потеряла доступ к семейным счетам и уехала из города до того, как инвесторы завершили проверку. Армандо получил обещанную оплату не за молчание, а за честность. Гвадалупе написала мне письмо и призналась, что три года жила с виной. Я ответила ей, что прощение не отменяет того, что она сделала, но правда всё же лучше удобной лжи.
Сантьяго стал видеться с Эмилией только по моим правилам. Без дорогих подарков, без разговоров о наследстве, без попыток превратить дочь в доказательство собственной порядочности. В первый раз он приехал с деревянным набором для рисования и долго стоял у ворот, пока я проверяла, не пахнут ли краски слишком резко.
Эмилия взяла его за палец.
— Вы умеете рисовать корабли?
— Нет.
— Тогда будете учиться.
Он посмотрел на меня.
— Можно?
Я кивнула.
Не как жена. Не как женщина, которая вернулась к прежней жизни. Как мать, выбирающая для ребёнка безопасный берег.
Позже Сантьяго передал мне тот самый чёрный дневник. Я хотела выбросить его, но Эмилия остановила меня.
— Почему нельзя оставить? — спросила она.
Я открыла первую страницу, перечитала имя Ренаты и перевернула лист. На последней чистой странице мы вместе нарисовали маленький корабль. У него был кривой парус, слишком большое солнце и две фигуры на палубе.
— Это кто? — спросила я.
— Я и папа, — сказала Эмилия. — А ты где?
Я взяла карандаш и пририсовала третью фигуру у штурвала.
— Здесь. Я веду.
Эмилия серьёзно посмотрела на рисунок.
— Тогда не сворачивай к тому дому.
Я закрыла дневник, но не убрала его далеко. Теперь он хранил не чужую любовь и не моё унижение. На его последней странице Эмилия вывела неровными буквами: «Корабль не тонет, если мама держит руль».
Пропустили начало?


