ЧАСТЬ 4
Я перечитала записку дважды, хотя слова не менялись.
«Его настоящему отцу».
Миша тяжело сопел у меня на руках. Его пальцы всё ещё держались за мой большой палец, словно он тоже боялся, что кто-нибудь снова заберёт его.
— Я его отец, — сказал Андрей.
— В записке указан другой номер, — ответил врач Орлов.
Он набрал цифры с телефона в коридоре. Гудки раздались в маленькой палате, где пахло молоком, лекарствами и горячим металлом от лампы.
На третьем гудке ответили.
— Слушаю.
Голос был мужской, хриплый, испуганный.
— Это родильное отделение. Вы знаете Лидию Павловну?
— Да.
— Вы отправляли за ребёнком машину?
На другом конце повисла пауза.
— Какой ребёнок?
Андрей встал передо мной.
— Тот, которого ваша жена должна была получить сегодня ночью.
Я увидела, как лицо Веры изменилось.
— У Лидии нет жены, — сказала она.
Мужчина на линии резко вдохнул.
— Я не понимаю.
— Вы Виктор Соколов? — спросил Орлов.
Ответ пришёл не сразу.
— Да.
Виктор оказался мужем Вероники Соколовой, женщины из палаты семь. Их мальчик действительно родился без самостоятельного дыхания и умер спустя час. Но деньги, о которых говорила Вера, предназначались не за живого ребёнка. Виктор хотел оплатить дорогостоящее лечение, если врачи ещё могли спасти сына. Лидия Павловна получила перевод, а потом сообщила ему, что мальчик умер и «другого выхода нет».
— Она позвонила мне в два сорок, — сказал Виктор. — Сказала, что есть ребёнок, которого мать не сможет забрать. Я не соглашался. Я требовал вызвать врачей.
— Но машину вы отправили, — сказал Орлов.
— Я отправил её, чтобы забрать жену. Лидия сказала, что Веронике стало плохо.
Я почувствовала, как холод пробирается под больничную рубашку.
Значит, она лгала всем.
Лидия Павловна стояла у стены. Её белые туфли были испачканы серой пылью из старого крыла.
— Вы хотели отдать моего сына Соколовым? — спросила я.
Она закрыла глаза.
— Я хотела, чтобы никто не узнал, что ребёнок умер из-за ошибки в оборудовании.
— И вы решили, что моя десятилетняя боль — удобная ширма?
— Я думала, что вы мать, которая будет благодарна за здорового ребёнка и не станет задавать вопросов.
Андрей сделал шаг к ней.
— Вы ошиблись.
Но неожиданность ждала нас не в её признании.
Виктор Соколов приехал через двадцать минут. Он вошёл в палату без пальто, с мокрыми волосами и бумажным пакетом, стиснутым в руке. Внутри лежала крошечная белая шапочка. На ней была вышита луна.
— Это для нашего сына, — сказал он. — Вероника связала её сама.
Он посмотрел на Мишу и сразу отвернулся.
— Я не забирал вашего ребёнка, госпожа Орлова. Я приехал за правдой.
Виктор рассказал, что ещё до приезда в больницу нашёл в машине Лидии конверт с копией журнала. Она собиралась представить всё так, будто Соколовы добровольно согласились на тайную передачу ребёнка. Но Виктор не подписывал никаких бумаг. Он понял, что его пытаются сделать соучастником, и передал конверт Марии через водителя.
Вот почему Мария ждала нас в прачечной.
Вот почему Лидия так боялась открыть папку.
Но оставался вопрос о Веронике.
Мы нашли её в старом крыле. Она сидела на кровати, прижимая к груди пустую шапочку с луной. Лицо у неё было неподвижным, но глаза смотрели прямо на Мишу.
— Я не хочу его, — сказала она.
— Я знаю, — ответила я.
— Я просто хотела увидеть ребёнка, которого мне обещали показать живым.
Я не знала, что сказать. Никакие слова не могли вернуть ей сына. Никакие слова не могли стереть часы, когда я думала, что мой мальчик исчез.
Поэтому я сделала то единственное, что могла.
Я подошла и положила жёлтый браслет Миши на край её тумбочки.
— Это не его браслет, — сказала я. — Но пусть он напоминает, что он был здесь живым. И что вы не виноваты в том, что с вами сделали.
Вероника коснулась браслета кончиками пальцев и заплакала беззвучно.
Андрей отвернулся к стене. Вера обняла Марию. Врач Орлов собрал все страницы журнала, подписи и копии переводов в една папка. Он не вызвал сразу никого снаружи. Сначала застави Лидия Павловна сама да подпише обяснението, в което признаваше, че е променила часа и имената в регистъра.
— Зачем вы это делаете? — спросила Лидия.
— Чтобы завтра никто не сказал, что вы просто устали и ошиблись, — ответил Орлов.
Она подписала.
Её рука дрожала так сильно, что чернила расползлись по бумаге. Потом она сняла с груди служебный значок и положила рядом с папкой.
— Я сорок лет проработала здесь, — сказала она.
— А мой сын провёл здесь первые часы жизни под чужим именем, — ответила я.
В тот же день больницу закрыли для новых родов до полной проверки оборудования и журналов. Орлова отстранили от работы, а Лидия потеряла должность, которую пыталась спасти любой ценой. Но для меня это не было победой.
Победой стало другое.
Через несколько часов Вера принесла мне чистый браслет и попросила самой вписать имя ребёнка.
Я вывела буквы медленно: «Михаил Орлов».
Андрей наклонился к сыну.
— Слышишь, Миша? Теперь твоё имя записано правильно.
Мальчик пошевелил губами и снова сжал мой палец.
В палате напротив Виктор держал шапочку с луной. Вероника попросила оставить её рядом с пустой кроваткой. Я не пошла к ней снова. Иногда близость — это не вторжение в чужую боль.
Перед уходом врач Орлов вернул мне жёлтый браслет. Пластик был поцарапан, а вышитая птичка почти оторвалась.
— Вы хотите сохранить его? — спросил он.
Я посмотрела на Мишу, который спал у груди Андрея.
— Нет, — сказала я. — Пришейте птичку к его одеялу.
— Зачем?
— Чтобы она больше никогда не была знаком чужой ошибки.
Вера принесла иглу и тонкую белую нить. Я сама закрепила маленькую жёлтую птичку на уголке одеяла. Миша заворочался, нахмурился и тихо чихнул.
Андрей рассмеялся сквозь слёзы.
Я тоже улыбнулась.
И тогда из коридора донёсся голос Марии:
— Девочка, держите крепче. Он уже знает, за какой палец возвращаться.
