ЧАСТЬ 4
— Кто говорит? — выдохнула я.
В динамике потрескивала связь. За окнами переговорной Бостон расплывался в белом морозном свете, а на столе лежал лист с подписью моего отца.
— Эмили, это Томас, — сказал голос. — Не перебивай. У меня мало времени.
Я вцепилась пальцами в край стола.
— Папа?
Роза закрыла рот ладонью. Джек резко взял телефон, но я остановила его жестом.
— Где ты?
— В месте, о котором Джек не знает. И это главное.
Джек шагнул ко мне.
— Томас погиб пять лет назад.
— Нет, Джек. Погиб человек, которого Ричард посадил в мою машину.
Ричард отступил к стене. Его лицо стало восковым.
— Это невозможно, — прошептал он.
— Ты всегда был слишком уверен в своих подписях, Ричард, — продолжил голос. — Поэтому я оставил тебе одну настоящую.
Я посмотрела на документы. Среди накладных лежал небольшой листок, сложенный вчетверо. Я развернула его.
На бумаге был список счетов и дата, через три дня после аварии. Рядом с последним номером стояла подпись Ричарда. Ниже — пометка моего отца: «Человек, который получил деньги, не был водителем».
У меня подкашивались ноги.
— Ты жив, — сказала я.
— Жив. Но если выйду сейчас, Ричард доберётся до тебя раньше, чем я успею объяснить всё.
— Почему ты позволил мне думать, что умер?
На линии повисла пауза.
— Потому что в ту ночь я выбрал трусость вместо дочери.
Эти слова оказались страшнее самого признания. Я столько лет злилась на мёртвого человека, который не мог ответить. А теперь он отвечал — и каждый ответ резал меня глубже.
Джек медленно сел.
— Томас, где ты?
— В старой мастерской у канала. Но не приезжай один. У Ричарда есть люди внутри компании, и один из них уже направляется к архиву.
Ричард вдруг метнулся к папке. Джек перехватил его запястье. Рука Ричарда дёрнулась, золотая булавка оторвалась от лацкана и упала на пол.
— Не трогай её, — сказал Джек.
— Ты думаешь, можешь отнять у меня всё? — прошипел Ричард. — Я построил эту систему, пока ты играл в благородного хозяина.
— Ты построил клетку.
— А ты пользовался её дверью!
Джек не ответил. В его взгляде промелькнула усталость, которую я раньше принимала за холодность.
Роза наклонилась ко мне.
— В папке нет последней страницы.
— Какой?
— Той, где указано, куда ушли деньги после аварии.
В этот момент дверь распахнулась. Вошёл высокий мужчина в чёрном пальто. Я узнала его: он стоял у стойки рядом с Джеком утром и теперь держал в руке ключ от архивной комнаты.
— Архив уже вскрывают, — сказал он. — Но я успел забрать это.
Он положил на стол маленькую жестяную коробку с потёртой эмалью. На крышке была царапина в форме полумесяца.
Я узнала её.
Такую коробку отец хранил в гараже. Я думала, там лежали гвозди.
Джек открыл крышку. Внутри оказался детский пластмассовый брелок, три ключа и лист с адресом.
— Это не адрес мастерской, — сказал Джек.
Я выхватила лист.
— Это мой старый дом.
— Твой отец оставил тайник там, — сказала Роза.
В голосе из телефона послышался резкий вдох.
— Эмили, не ходи туда, — сказал Томас. — Ричард знает этот адрес.
Снаружи хлопнула дверь лифта.
Высокий мужчина в чёрном пальто поднял голову.
— Он уже приехал.
Джек посмотрел на меня.
— Выбирайте сейчас. Уехать через подземный гараж или узнать, почему ваш отец спрятал доказательство именно в доме, где вы выросли.
Я посмотрела на фотографию Томаса в телефоне. Потом на Ричарда, который стоял рядом с разбросанными документами и держал руку на запястье.
Пять лет я считала, что отец бросил меня.
Теперь он оставил мне выбор.
— Мы едем домой, — сказала я.
— Эмили, — предупредил Джек.
— Нет. Я больше не буду получать правду по половине страницы.
В гараже пахло бензином и мокрым бетоном. Джек посадил меня на переднее сиденье чёрного автомобиля, Роза устроилась сзади, а высокий мужчина сел за руль.
Ричарда оставили в переговорной. Не заперли. Просто забрали у него телефон, ключи и возможность отдавать распоряжения. Для человека, который десятилетиями управлял другими страхом, это оказалось тяжелее наручников.
Пока машина спускалась по рампе, телефон снова зазвонил.
— Эмили, — сказал Томас, — в стене за печью есть кирпич с трещиной. Достань его и никому не отдавай коробку, пока не увидишь моё лицо.
— Почему я должна верить тебе?
— Не должна.
Эта честность заставила меня замолчать.
— Но я всё равно твой отец, — добавил он. — И я должен был сказать это пять лет назад.
Через двадцать минут мы остановились у моего старого дома. На крыльце горел один фонарь. В окне кухни двигалась тень.
Джек поднял руку, и водитель выключил двигатель.
— Я войду первым.
— Нет, — сказала я.
Он повернулся.
— Эмили.
— Если там мой отец, я хочу увидеть его раньше, чем вы решите, кто имеет право войти.
Джек долго смотрел на меня, затем протянул мне тот самый ключ из жестяной коробки.
— Тогда держите его крепко.
Мы вошли через боковую дверь. В доме пахло пылью, старым деревом и корицей — мама всегда клала её в ящик с кухонными полотенцами. От этого запаха мне стало хуже, потому что память не спрашивала разрешения.
В гостиной никого не было.
На стене висела фотография, где отец держал меня за плечи. Я была маленькой и сердитой, потому что он не разрешил мне взять его рабочий фонарь.
Из кухни донёсся кашель.
Я прошла туда одна.
У старой печи стоял мужчина в тёмном свитере. Волосы его поседели, лицо осунулось, а левая рука дрожала. Но глаза были теми же.
Я остановилась в двух шагах.
— Папа.
Он не подошёл.
— Прости.
Я хотела ударить его. Хотела обнять. Хотела спросить, почему он позволил мне плакать на похоронах пустого гроба.
Вместо этого я сказала:
— Ты умер для меня пять лет назад.
— Знаю.
— Ты мог позвонить.
— Мог.
— Ты мог сказать, что жив.
— Мог.
— Почему не сказал?
Он посмотрел на Джека, стоявшего в дверях.
— Потому что Ричард угрожал тебе. А Джек тогда ещё не знал, кому принадлежит половина его компании.
Джек опустил глаза на жестяную коробку.
— Мой отец знал?
— Знал, но был болен. Ричард пользовался его именем. Когда я нашёл счета, твой отец попросил меня исчезнуть, чтобы выиграть время.
— И ты согласился, — сказал Джек.
— Я согласился слишком быстро.
Он подошёл к печи и вынул кирпич с трещиной. За ним находилась ниша. Внутри лежали толстая книга, несколько фотографий и флешка, которую я сразу узнала по облупившейся жёлтой крышке.
Мой школьный брелок.
Отец снял его с ключей, когда я ушла в колледж, и сказал, что сохранит до моего возвращения.
Он протянул мне книгу.
На первой странице стояла дата, имена всех участников схемы и точная сумма, которую Ричард вывел из компании. Последняя строка гласила: «Если Эмили найдёт это, решать должна она. Не Джек. Не я».
Я закрыла книгу.
— Ты оставил мне не доказательство. Ты оставил мне свою вину.
— Да.
— А ты, Джек? — спросила я. — Что ты хотел получить от меня?
Он ответил не сразу.
— Человека, который не поклонится моему имени. Я собирался использовать вашу честность, чтобы очистить компанию. Но после того, как увидел письмо Томаса, понял: это уже не моя сделка.
— Что ты сделаешь с компанией?
— Отделю законные предприятия от всего, что построено на страхе. Людей Ричарда уволю. Долги по липовым счетам погашу. Ночные клубы продам. А должность отдам вам только если вы сами её примете.
Я посмотрела на отца.
— А он?
Джек достал из кармана телефон.
— Томас будет свидетельствовать перед теми, кому должен рассказать правду. Не ради мести. Ради того, чтобы больше никто не исчезал в пустом гробу.
Отец вздрогнул.
— Я приму последствия.
— И мои? — спросила я.
— Все.
Мы вернулись в «Нортбридж» под утро. Ричард всё ещё сидел в переговорной. Перед ним лежала золотая булавка с оторванной застёжкой.
Я положила на стол книгу.
— Вы потеряли не компанию, Ричард. Вы потеряли право прятаться за её именем.
Он посмотрел на страницы.
— Ты думаешь, Джек станет лучше меня?
— Нет, — ответила я. — Но теперь за ним будут следить цифры.
Джек едва заметно усмехнулся.
— И Эмили.
Ричард перевёл взгляд на меня.
— Вы не понимаете, во что ввязываетесь.
Я достала из сумки недоеденный утром бутерброд. Он так и остался в бумажном пакете, смятый и холодный.
Положила его перед Ричардом.
Он уставился на хлеб.
— Ешьте, — сказала я. — Вам предстоит очень долгий день.
Роза тихо рассмеялась. Джек отвернулся, скрывая улыбку.
А я впервые увидела, как человек, который годами заставлял других голодать от страха, медленно протянул руку к половине моего бутерброда.
На его пальце не было золотой булавки.
Только след от неё — маленькая красная точка, похожая на запятую в конце слишком длинного предложения.
Пропустили начало?
