ЧАСТЬ 4
Я попросила включить громкую связь.
— Кто он? — спросила я.
В трубке на секунду стало тихо. Потом руководительница сказала:
— Твой отец.
У меня перехватило дыхание сильнее, чем от любого приступа.
Я не видела Виктора Соколова двадцать два года. Он ушёл, когда мне было четыре, оставив маме пачку неоплаченных счетов и медную брошь в форме маяка. Мама говорила, что брошь была единственной вещью, которую он когда-либо купил мне сам.
— Не впускай его, — сказала я.
Тейлор смотрел на меня.
— Майя, если он действительно может помочь…
— Он не имеет права появляться в моей жизни только потому, что моё сердце ему стало удобно.
Через час Виктор всё равно приехал в больницу. Невысокий, с промокшим воротником и руками, которые он держал сцепленными перед собой. Он выглядел не как человек из моего детства, а как незнакомец, случайно получивший мою фотографию.
Тейлор встал между нами.
— Вы не войдёте без её разрешения.
— Я не собираюсь причинять ей вред.
— Вы уже причинили.
Я подняла ладонь.
— Пусть войдёт.
Виктор остановился у койки, не решаясь приблизиться.
— Ты стала похожа на мать, — сказал он.
— Не произноси её имя так, будто имеешь на него право.
Он кивнул.
— Не имею. Но у меня есть причина прийти.
— У тебя всегда была причина уйти.
Виктор достал из кармана сложенный лист. Не конверт, а старое направление из клиники, края которого размокли от дождя.
— Я узнал о тебе два года назад. Твоя мать не сказала, где ты. Я искал сам. Когда узнал о диагнозе, пришёл в клинику. Мне сказали, что нужна проверка на совместимость. Я сдал анализы.
Я смотрела на бумагу и не могла заставить себя взять её.
— И?
— Я совместим.
Монитор рядом со мной ускорил писк.
Тейлор тихо выругался и отвернулся к стене.
— Ты был тем самым донором, которого клиника не могла найти? — спросила я.
— Я не знал, как сказать тебе. Потом Эрик нашёл меня. Он предложил оплатить лечение, если я исчезну и не буду вмешиваться. Я согласился.
— Ты продал своё молчание?
— Я струсил.
Ответ оказался настолько простым, что разрушил остатки моей ярости. Передо мной стоял не тайный спаситель, а человек, который однажды уже ушёл и снова выбрал самый лёгкий путь.
— Почему ты пришёл сейчас?
Виктор посмотрел на Тейлора.
— Потому что он позвонил в клинику и отменил распоряжение Эрика. Я понял, что кто-то наконец борется за неё не из-за денег.
Тейлор резко повернулся.
— Я не борюсь за неё. Я делаю то, что должен был сделать ещё в тот день, когда согласился на пари.
— А если она откажется от твоей помощи? — спросил Виктор.
— Тогда я буду рядом, пока она сама решает.
Я почувствовала, как внутри поднимается усталость. Все мужчины вокруг говорили о моём сердце, моём доноре, моём будущем. Даже теперь я была предметом переговоров.
— Выйдите оба, — сказала я.
Тейлор нахмурился.
— Майя…
— Я сказала: выйдите.
Они ушли. Я попросила доктора Лидию принести документы и прочитала их сама. Операция давала шанс, но не обещание. Донорство Виктора требовало его согласия, а после пересадки меня ждали месяцы восстановления, лекарства и ограничения. Я могла умереть на столе. Могла прожить ещё годы. Могла отказаться и вернуться домой, делая вид, что это был просто очень красивый конец.
Внизу, в холле, Тейлор столкнулся с Эриком.
Эрик пришёл в дорогом пальто, с зонтом в руке и уверенностью человека, который привык покупать чужое молчание.
— Ты устроил спектакль, — сказал он. — Из-за женщины, которая всё равно умрёт, если не примет деньги.
Тейлор поставил перед ним папку с документами фонда.
— Ты подписал распоряжение об исключении пациентки, зная, что она моя жена.
— Она была частью сделки.
— Нет. Частью сделки был я.
Эрик усмехнулся.
— Ты проиграл пари, Тейлор. Признай.
Тейлор не ответил сразу. Он открыл папку и достал лист, который я видела в больнице.
— В договоре есть пункт: если я нарушаю правила или причиняю участнице вред, вся сумма пари переходит не мне и не тебе, а учреждению, где она работает.
У Эрика дрогнуло лицо.
— Ты не посмеешь.
— Уже посмел. Деньги пойдут на фонд помощи семьям, которых выселяют. Тот самый, где Майя каждый день спасала чужих детей.
Эрик шагнул ближе.
— Ты отдаёшь состояние из-за женщины, которая через полгода может даже не помнить твоего имени?
— Она помнила имена всех, кого ты считал пустым местом.
На следующий день я подписала согласие на операцию.
Не ради Тейлора.
Не ради Виктора.
Ради возможности однажды снова подняться по лестнице без страха, что ступени исчезнут под ногами.
Виктор подписал документы о донорстве. Затем попросил поговорить со мной без свидетелей.
— Я не прошу назвать меня отцом, — сказал он. — Только разреши сделать то, что должен был сделать тогда.
Я долго смотрела на его ладони. На большом пальце у него остался белый шрам. Когда-то в детстве я думала, что такие шрамы бывают у героев.
— Я не могу вернуть тебе двадцать два года.
— Знаю.
— И не обещаю, что после операции мы станем семьёй.
— Знаю.
— Но можешь остаться в коридоре.
Он кивнул и заплакал, не закрывая лица.
Тейлор ждал у окна отделения, но не смотрел наружу. В руках он держал мою медную брошь.
— Она была под кроватью, — сказал он. — Медсестра попросила передать.
Я взяла брошь.
— Почему ты не выбросил её?
— Потому что ты сжимала её, когда думала, что умираешь.
— Тейлор, наше соглашение заканчивается через семь недель.
— Я знаю.
— После операции ты не обязан оставаться моим мужем.
Он сел рядом, оставив между нами расстояние.
— Я не хочу быть твоим мужем по обязанности.
— А кем хочешь быть?
Он посмотрел на меня прямо.
— Человеком, который принесёт тебе воду ночью и не будет считать это подвигом. Человеком, которому ты можешь сказать уйти, и который уйдёт. Человеком, который не станет превращать твою болезнь в доказательство любви.
Я сжала брошь в ладони.
— Ты слишком поздно понял, что люди не призы.
— Да.
— И слишком поздно понял, что пари было не обо мне.
— Оно было обо мне. А ты стала тем, что я в себе не хотел видеть.
У дверей появился доктор.
— Майя, пора.
Я поднялась. Ноги дрожали, но не подломились.
Виктор стоял у стены. Тейлор отступил, освобождая проход. Никто не пытался удержать меня, обещать чудо или говорить, что всё будет хорошо.
Я остановилась перед ними.
— Если я проснусь, — сказала я, — никто не будет решать за меня, как мне жить.
— Никто, — ответил Тейлор.
— Даже ты.
— Особенно я.
Операция длилась шесть часов. Потом доктор вышла и сказала, что сердце заработало ровно. Виктору повезло меньше: он потерял много крови, но остался жив. Тейлор сидел между двумя палатами и впервые за всю ночь не пытался позвонить ни одному управляющему, банкиру или человеку, способному что-то купить.
Эрик потерял доступ к фонду. Его имя исчезло с документов благотворительного вечера, а деньги, которые он считал выигрышем, теперь оплачивали лекарства и жильё для семей из моего центра. Тейлор не стал продолжать пари. Он передал управление фондом независимому совету и оставил в нём место для моей руководительницы.
Когда я очнулась, у кровати лежала медная брошь. К ней была прикреплена маленькая записка почерком Тейлора:
«Я не знаю, что ты решишь после выписки. Поэтому не прошу решить сегодня».
Я улыбнулась, хотя грудь ещё жгло.
Через три дня Тейлор вошёл в палату с подносом, на котором стояли вода и сухой тост.
— Врач разрешил тебе немного пройтись, — сказал он.
— Ты снова всё проверил?
— Только список лекарств. Тост выбрала медсестра.
— Значит, прогресс есть.
Он улыбнулся, но не приблизился.
Я приколола брошь к больничной рубашке. Маленький металлический маяк блеснул над новым шрамом.
— Тейлор.
— Да?
— Пройдём до конца коридора.
Он протянул руку, но остановился, не касаясь меня.
Я сама вложила пальцы в его ладонь.
Мы пошли медленно. У палаты Виктора горела лампа, а на стекле висела записка от медсестры: «Донору разрешено проснуться и потребовать суп».
Виктор, увидев нас, хрипло сказал:
— Я надеюсь, ты не вышла замуж за этого человека снова.
— Пока нет, — ответила я.
Тейлор посмотрел на меня.
— Пока?
Я коснулась медного маяка и почувствовала под ладонью ровный, упрямый стук сердца.
— Пока ты не научишься просить, а не заключать сделки.
Он кивнул.
А потом Виктор потребовал суп, Тейлор впервые засмеялся без напряжения, и мой новый ритм ответил им обоим из-под маленького медного маяка.
Пропустили начало?



