ЧАСТЬ 4
Нотариус звонил не Виктору Хейлу, а мне.
Я попросила его говорить по громкой связи.
— Мисс Дорси, доверенность оформлена на имя вашего отца, — сказал он. — Но она позволяет распоряжаться не домом, а только коммунальными платежами. Документ, который принёс господин Хейл, изменён.
Рэнди опустил голову.
— Я не изменял его, — сказал он.
— Тогда кто это сделал? — спросила я.
Нотариус назвал дату оформления. Это был день, когда я находилась на базе в Италии и подписывала документы на продление службы. Отец в тот день действительно заходил к нотариусу, но утверждал, что только обновлял разрешение на оплату счетов.
— У вас сохранился журнал посещений? — спросила я.
— И видеозапись с камеры, — ответил нотариус. — Её уже запросил Виктор.
Мать резко повернулась к отцу.
— Ты обещал, что всё будет чисто.
Рэнди вздрогнул, словно его ударили.
— Я обещал, что дом останется в семье.
— В какой семье? — спросила я. — В нашей или в той, которую вы сдавали незнакомцам?
Виктор Хейл ждал у моего дома. Он стоял под навесом, держа в руке папку с рекламой будущей продажи. На крыльце висела новая табличка с названием «Озаркский люкс». Её прикрепили поверх старой деревянной дощечки, где бабушка когда-то выжгла мои инициалы кухонным ножом.
— Абби, не устраивай сцен, — сказал Виктор. — Твои родители действовали в твоих интересах.
— Тогда почему вы уже показывали дом покупателям?
— Потому что рынок сейчас выгодный.
— А кто дал вам право?
Он посмотрел на Рэнди.
— Твой отец.
— С ограниченной доверенностью, — сказала я. — Не с разрешением на продажу.
Виктор усмехнулся.
— Ты думаешь, кто-нибудь станет разбираться в семейной бумажной волоките?
— Да. Особенно если эта «волокита» оплачена поддельной подписью.
Я включила громкую связь с нотариусом. Тот спокойно повторил дату, номер настоящего документа и подтвердил, что лист Виктора не совпадает с оригиналом.
Улыбка на его лице исчезла.
— Я получил бумагу от твоего отца, — сказал он.
— И успел взять задаток?
Он промолчал.
— Сколько?
— Это не твоё дело.
— Уже моё. Вы поставили мой дом на продажу без права собственности и приняли деньги за сделку, которой не существовало.
Виктор схватил папку и ушёл к машине, но перед этим бросил Рэнди:
— Ты говорил, что дочь ничего не проверяет.
Мать зажмурилась.
Вот чего я не ожидала. Не того, что они брали деньги. Я ожидала жадности, мелких переводов, удобных оправданий. Но отец передал чужому человеку поддельную доверенность, потому что хотел покрыть не только аренду. Он уже заложил часть будущих доходов, надеясь купить себе долю в доме.
В гараже я нашла папку с квитанциями. Рэнди действительно тратил деньги на счета и ремонт, но Шейла забирала почти вдвое больше. На эти средства она оплатила студию звукозаписи, новые костюмы и рекламные выступления в местных барах. Она снова пыталась стать певицей — только теперь за счёт моего дома и бабушкиной жизни.
— Я не собиралась причинять ей вред, — сказала Шейла.
Эвелин стояла у швейной комнаты, прижимая ладонь к дверному косяку.
— Вред не всегда начинается с желания убить, Шейла. Иногда он начинается с того, что ты называешь чужую кровать временной.
Мать заплакала.
— Я всю жизнь была хуже тебя. Ты уехала, служила, купила дом. А я вернулась ни с чем.
— Поэтому ты решила забрать его?
— Я хотела, чтобы хоть что-то принадлежало мне.
Я посмотрела на неё и почувствовала не победу, а усталость. Передо мной стояла не карикатурная злодейка, а взрослая женщина, которая превратила свою зависть в семейную систему. Она лгала бабушке, потому что боялась признать собственный провал. Отец помогал, потому что всю жизнь прятался за её решениями.
Но жалость не могла вернуть два года.
— Дом остаётся моим, — сказала я. — Все бронирования отменяются. Деньги возвращаются гостям. Квитанции и документы я передаю нотариусу и банку.
— Ты хочешь нас уничтожить? — спросил отец.
— Нет. Я хочу, чтобы вы больше не управляли тем, что вам не принадлежит.
Я сняла его ключ с связки и положила на стол. Потом забрала ключ у матери.
Эвелин стояла рядом и крепко держала рукав моего форменного свитера.
— А мне можно вернуться? — спросила она.
Я не смогла ответить сразу. Потому что дом уже был наполнен чужими подушками, чужими следами и ложью, которую они оставляли в каждой комнате.
— Не просто можно, — сказала я. — Ты будешь выбирать, где жить. Я не стану решать за тебя.
Она кивнула.
На следующий день мы поехали в «Лейксайд» за её вещами. Управляющий принёс из подсобки маленькую картонную коробку. В ней лежал тот самый старый перевёрнутый телефон и зарядное устройство, найденное в пожертвованиях.
— Она всё время носила его с собой, — сказал он.
Бабушка взяла телефон и посмотрела на меня.
— Я боялась, что ты не захочешь меня слышать.
— Я боялась, что ты больше не позвонишь.
Мы вернулись в дом вечером. Эвелин сама открыла коробку со своими вещами. Внутри лежали фотографии, нитки, ножницы и письмо, которое она начала писать мне год назад, но так и не отправила.
Я прочитала только первую строку: «Милая Абби, если ты правда хотела, чтобы я уехала…»
Дальше она не смогла написать.
Я сложила лист и убрала его обратно.
— Это письмо больше не нужно, — сказала я.
— Почему?
— Потому что ты можешь сказать мне всё вслух.
Она села за свою швейную машину. Марк помог поставить её у окна, а я прикрепила к стене старую фотографию дедушки, которую мать собиралась выбросить вместе с другими вещами.
Через неделю нотариус отменил поддельную доверенность, а Виктор вернул задаток покупателю, потеряв право заниматься нашей сделкой. Банк заблокировал доступ отца к счетам. Шейла подписала расписку о возврате денег и продала оборудование из своей студии, чтобы начать возмещать ущерб.
Она не просила меня забыть случившееся.
Однажды она пришла к дому с последним костюмом, купленным на деньги от аренды. Положила его на стул и сказала:
— Я верну всё, даже если это займёт годы.
— Начни с бабушки, — ответила я.
Шейла подошла к Эвелин и положила перед ней связку ключей от своей квартиры.
— Я не прошу тебя жить со мной, — сказала она. — Просто хочу, чтобы у тебя был выбор.
Эвелин долго смотрела на ключи.
— Выбор начинается не с ключей, Шейла. Он начинается с правды.
Мать кивнула и впервые не стала оправдываться.
Я не знаю, смогут ли они вернуть то, что разрушили. Некоторые вещи нельзя зашить даже самой крепкой строчкой.
Но в тот вечер бабушка достала лоскутное одеяло из гостевой комнаты и разложила его на своей кровати. Квадрат со старой надписью «Дорси» оказался прямо под её ладонью.
Она провела пальцами по выцветшим буквам и сказала:
— Вот теперь гости могут подождать.
А я поставила её швейную машину у окна и услышала первый ровный стук иглы — не для чужих туристов, а для платья, которое Эвелин решила сшить себе самой.
Пропустили начало?
