ЧАСТЬ 4
…но и человека, которому принадлежит право принимать решения о его лечении.
Я вышла в пустой лестничный пролёт, потому что не хотела, чтобы Артём слышал этот разговор.
— Что вы имеете в виду? — спросила я.
— В медицинской карте указано, что вы единственный законный представитель. Но в архиве есть нотариальное заявление, подписанное до его рождения.
— Кирилл подписал отказ?
— Нет. Он указал себя как будущего отца и оставил распоряжение на случай, если с вами что-то случится. Документ не был подан в срок из-за ошибки нотариальной конторы.
Я закрыла глаза.
— Это не даёт ему права решать за меня.
— Нет. Но даёт ему право требовать, чтобы лечение и желания Артёма не скрывали от него.
Я вернулась в палату. Кирилл стоял у кровати и держал в руках маленький шлем. На его боку была нарисована белая молния, а внутри, под подкладкой, я заметила аккуратно вышитую дату рождения Артёма.
Он сделал это заранее.
До того, как я узнала, кто он.
— Ты знал о документе? — спросила я.
Кирилл напрягся.
— Нет. Павел сказал мне только сегодня.
— А если бы я отказалась?
— Я бы не спорил.
— Даже если бы ты считал, что ему нужен этот день?
— Особенно тогда. Ты его мать.
Эти слова не оправдывали исчезновение. Но впервые за много лет я услышала в его голосе не требование вернуть прошлое, а готовность принять моё решение.
Артём пошевелил пальцами.
— Вы закончили взрослый разговор?
— Почти, — ответила я.
— Тогда я хочу на улицу.
Лида посмотрела на меня.
— Ненадолго. Только во двор. Если он устанет, возвращаемся.
— А если он не устанет? — спросил Кирилл.
— Тогда не геройствуйте. Его тело сейчас задаёт правила.
Через двадцать минут мы спустились грузовым лифтом. Артём сидел в кресле, укрытый пледом. На нём был новый жилет, слишком большой в плечах, а имя на спине поблёскивало под больничными лампами.
Во дворе стояли мотоциклы. Не один и не два — целая линия тяжёлых машин, отполированных до блеска. На зеркалах висели маленькие бумажные флажки. На каждом было написано одно слово: «Едем».
Артём поднял голову.
— Они все для меня?
Павел наклонился к нему.
— Сегодня ты выбираешь первый.
— А мама?
— Мама едет рядом, — сказала я.
Кирилл показал на мотоцикл с коляской. В ней лежала мягкая подушка и закреплённый ремень.
— Я подумал, что тебе будет удобнее видеть дорогу, а не мою спину.
Артём коснулся руля.
— Ты правда меня туда посадишь?
— Только если твоя мама скажет да.
Он посмотрел на меня. В его глазах были страх, восторг и просьба, которую я уже не могла притвориться, будто не слышу.
— Да, — сказала я. — Но медленно.
— Обещаю, — сказал Кирилл.
— И без подвигов.
— Обещаю.
— И если ему станет хуже, ты разворачиваешься.
Кирилл кивнул.
— Даже если дорога закончится через сто метров.
Артём улыбнулся.
— Папа, ты всегда такой послушный?
Слово повисло между нами.
Кирилл отвернулся, но я увидела, как он сжал ладонь на руле. Павел опустил глаза. А Артём будто сам испугался, что произнёс это вслух.
Я подошла к Кириллу.
— Не заставляй его выбирать между нами.
— Не заставлю.
— И не покупай прощение поездками.
— Я знаю.
— Нет, не знаешь. Ты пропустил двенадцать лет. Один день не вернёт их.
Кирилл посмотрел на сына.
— Я не хочу вернуть двенадцать лет. Я хочу быть рядом с тем, что осталось.
От этой фразы у меня перехватило дыхание.
Не потому, что она была красивой. Потому что она была единственной честной.
Мы выехали из больничного двора медленно, почти бесшумно. Двенадцать мотоциклов двинулись следом, но никто не включил громкие сигналы. Даже самые большие мужчины ехали осторожнее, чем машины возле школы.
Артём сидел в коляске, укрытый пледом, и держал в руках мой старый брелок-мотоцикл. Он попросил привязать его к ремню, чтобы не потерять.
Через двадцать минут мы остановились у смотровой площадки над рекой. Внизу блестели рельсы, по которым уходили поезда. Ветер трепал флажки на зеркалах.
Кирилл снял шлем и присел рядом с сыном.
— Болит?
— Немного.
— Возвращаемся?
Артём посмотрел на дорогу.
— Ещё пять минут.
Кирилл кивнул.
Я стояла рядом и держала медицинскую сумку. Внутри были лекарства, вода и документы нотариуса. Бумаги всё ещё оставались нерешённым узлом: Кирилл мог добиться официального признания, но не стал. Вместо этого подписал заявление, что любые решения принимает только я, пока Артём сам не попросит иначе.
Он отдал мне этот лист у реки.
— Я не буду превращать твою жизнь в спор о праве собственности, — сказал он. — Ты не вещь и не награда за моё возвращение.
— А если он захочет носить твою фамилию?
— Тогда я буду ждать его решения.
Артём услышал и повернулся.
— Я пока хочу две фамилии.
Кирилл улыбнулся.
— Тогда будут две.
— И чтобы ты приходил в больницу не только в белом халате.
— Приду в жилете.
— И чтобы Павел научил меня чинить цепь.
— Только после того, как врач разрешит.
— Ты врач.
— Поэтому я знаю, как долго придётся ждать.
Артём фыркнул, но тут же закашлялся. Кирилл мгновенно потянулся к нему, а я открыла сумку. Павел отвёл остальных байкеров в сторону, чтобы вокруг стало свободнее.
Кашель прошёл, но лицо Артёма стало прозрачным от усталости.
— Домой? — спросила я.
Он кивнул.
— Но сначала можно сделать фотографию?
Мы встали у мотоцикла с коляской. Павел достал старый фотоаппарат, не телефон. Артём сел прямо, Кирилл положил руку на край коляски, а я встала с другой стороны.
— Мам, подойди ближе.
— Я и так рядом.
— Не как медсестра. Как мама.
Я присела возле него.
Павел поднял фотоаппарат, но Артём остановил его.
— Подождите. Папа, скажи что-нибудь байкерское.
Кирилл задумался.
— Не бросай того, кто сидит рядом.
— Это не байкерское.
— Зато правда.
— Тогда оставляем.
Щёлкнул затвор.
На снимке остались мы трое, двенадцать мотоциклов и река за спиной. Не идеальная семья. Не исправленное прошлое. Просто люди, которые успели приехать друг к другу до того, как дорога стала слишком короткой.
Когда мы вернулись в палату, Артём попросил повесить жилет на спинку стула. Он долго смотрел на серебряные крылья, потом достал из кармана маленький бумажный флажок.
На нём было написано: «Едем».
— Мам, завтра опять?
Я посмотрела на Кирилла.
Он ничего не обещал.
Только ждал моего ответа.
— Завтра сначала анализы, — сказала я. — А потом решим, куда направить колёса.
Артём прижал к жилету свой брелок и прошептал:
— Главное, чтобы папа ехал рядом.
И за окном больницы двенадцать моторов ответили ему одним ровным, тёплым гулом.
